Вечный огонь
Шрифт:
Стук в дверь был совсем негромким, но услышал его весь класс. Сразу повернули головы, кое-кто вовсе перестал писать. Преподаватель, нахмурившись, подошел к двери и, приоткрыв ее, обменялся с кем-то парой негромких фраз. Потом повернулся к классу.
– Суворовец Шимкевич.
– Я, – отозвался Игорь, вставая.
– Выйди на минуту из класса. К тебе мать, – добавил Вонаршенко против ожидания не рассерженно, а, наоборот, мягко.
Мама в ушанке и шинели стояла в коридоре. На погонах майора медицинской службы блестели капельки воды. «Снег растаял», – мельком подумал Игорь. У мамы было странное, какое-то застывшее лицо.
– Мам, ты чего?..
Проходивший мимо по коридору суворовец вежливо козырнул матери, но она не ответила на приветствие.
– Знаешь…
Маленький мальчик внутри Игоря тут же закричал, заплакал, побежал куда глаза глядят, чтобы не слышать этих невыносимых слов. Но второй Игорь, взрослый, шагнул к растерянной матери и обнял ее, и глаза у него были сухими.
– Мам… Держись, мам. Мы обязательно со всем справимся. И папа выздоровеет. Ты веришь мне?..
…И годы спустя Игорь помнил эту сцену в коридоре Суворовского так, как будто она была вчера. А Евгения Петровна не раз признавалась сыну в том, что только его поддержка помогла ей тогда не сорваться. Ведь судьба семьи – свекрови, перенесшей тяжелый инсульт, и сына – зависела от нее.
Первую операцию Виктору Владимировичу сделали еще в Будапеште. Вторую, третью и четвертую – в Москве, куда его доставили самолетом. А потом был Главный военный клинический госпиталь, долгий ужас ожогового отделения, закончившийся только через год. Все это время рядом с ним была Женя. В марте 1958-го, в кабинете главврача, он впервые взглянул на себя в зеркало… и не узнал.
– Мы сделали все, что могли, – тихо проговорил генерал-лейтенант медицинской службы. – Возможно, в первое время будут некомфортные ощущения…
Когда Шимкевич вышел из кабинета в коридор, его колотило. Женя, ждавшая у окна, встревоженно повернулась к нему.
– Зачем я тебе нужен такой? – задыхаясь, едва выговорил Виктор. – Я же урод! ПОНИМАЕШЬ, Я УРОД!!!
Он выкрикнул это на весь коридор. Двое врачей, тихо беседовавших о чем-то в углу, обернулись. Женя взяла мужа под руку.
– Глупыш… Ну неужели ты думаешь, что я выходила за тебя из-за твоей ослепительной красоты? – Она с улыбкой покачала головой. – Ты нужен мне, нужен Игорьку, нужен маме…
– А служба?.. – Боль внутри оседала, но Виктор еще не мог смириться со своей новой внешностью. – Теперь же все, отставка вчистую! Куда я подамся? Что я умею делать?..
– Не паникуй раньше времени, пожалуйста. Все наладится, вот увидишь.
И действительно увидел. 15 апреля 1958-го на торжественном собрании в минском Доме офицеров командующий БВО маршал Тимошенко вручил Виктору Владимировичу орден Красного Знамени. Службу в полку с ожогами такой степени продолжать действительно было нельзя, но напрасно Шимкевич думал, что теперь он окажется без работы: на третий же день его пригласил к себе начальник Минского Суворовского военного училища полковник Петр Родионович Саенко.
Шагая по улице Горького вдоль трамвайной линии, глядя на вырастающее впереди здание училища, Виктор Владимирович задумчиво улыбался. Сколько всего связано с этим домом, для него родным в прямом смысле слова!.. Здесь, в его стенах, он появился на свет в 1917-м, здесь учился до войны, отсюда забрал его «черный ворон» в 1937-м… И вот все прошло, и дом уже совсем другой, не приземистая двухэтажка, а подросший в высоту, украшенный барельефами по фасаду солидный дворец, который занимает отныне Минское Суворовское. Навстречу как раз попалась пара мальчишек в черных суворовских мундирах и красных погонах, они четко козырнули Шимкевичу, и он уловил восторженный блеск в глазах мальчишек, скосивших глаза на орденские планки на его груди…
Начальник училища занимал тот же кабинет, что и Алехин в 1937-м. Только портрет на стене был другой, Хрущев вместо Сталина, да мебель обновили. Саенко вышел из-за стола, подал Шимкевичу руку, пригласил сесть. Сам заварил чай, придвинул гостю вазочку с печеньем.
– Виктор Владимирович, – заговорил Саенко, – я знаю, что после недавних ранений вы уже не в состоянии нести строевую службу. А на пенсию вам в сорок один год идти как-то
не пристало. Так вот… – начальник училища отхлебнул чаю, – …не хотите ли вернуться в родные стены, которые, как в пословице говорится, помогают?– В смысле? – недоуменно переспросил Шимкевич.
– Нам нужны офицеры-воспитатели. А квалифицированных кадров не хватает. Опыта работы с людьми у вас более чем достаточно, да и сын под присмотром будет. Так сказать, офицерская династия. – Петр Родионович прищурился. – А? Согласны?..
Так у Виктора Владимировича появилось новое место службы. Получилось даже вовремя, потому что полк, в котором он служил, в конце 1958-го попал под общее хрущевское сокращение, заслуженных офицеров вышвырнули из армии без пенсий, а он, как и раньше, чувствовал себя востребованным. Коллектив в училище был дружный, спаянный, в прошлом все боевые офицеры. Особенно теплые отношения сложились с начальником учебного отдела подполковником Сергеем Мясоедовым и замом по строевой части подполковником Федором Асмоловым. Да и суворовцы смотрели на шрамы, исполосовавшие лицо Шимкевича, с неподдельным почтением.
Варвара Петровна окончательно отлежалась только к 1959-му. Последствия инсульта были тяжелыми, отнялась правая половина тела, и Женя отчаянно хлопотала по своей медицинской линии, чтобы свекровь перевели в Москву – ведь там тогда находился на лечении Виктор. Но вмешался Семен Захарович Куроедов: твердо разъяснил Жене, чтобы занималась мужем, а о Варваре Петровне позаботится он. И позаботился: устроил ее в госпиталь БВО, навещал ежедневно, возил за город на «Победе» дышать воздухом, а когда к ней вернулись речь и возможность двигаться, выводил на тихие прогулки в парк имени 30-летия БССР. Здесь как раз снесли последние деревянные дома, сделали красивую бетонную набережную, высадили деревья, вовсю строился двухэтажный музей Янки Купалы. И почти ежедневно можно было видеть среди молодых деревьев тихо бредущую куда-то пожилую пару – седоусый мужчина с военной выправкой да опавшая, с поникшими плечами женщина, когда-то красавица, а теперь, что называется, со следами былой красоты… Где они прежние – юная барышня, невеста молодого офицера, и солдат-большевик, член полкового комитета?..
Однажды Варвара Петровна привела Куроедова на Военное кладбище. Постояли у могилы Якуба Коласа, – три года прошло, как его хоронил весь Минск, – а потом Варвара Петровна подвела генерала к ничем не примечательному железному кресту, уже заржавевшему от дождей. На надгробии были свежие цветы.
– О.Евлогий, – негромко прочел Куроедов надпись на старой табличке, – 5.7.1884 – 9.11.1924. Священник какой-то, что ли?
Варвара Петровна грустно улыбнулась.
– Он венчал нас с Володей в семнадцатом. Здесь, в этом храме. А когда умирал, сказал, что видит в нас вечный огонь. Володя не понял тогда, переспрашивал. Да и я толком не поняла…
– И что это значило?
Варвара Петровна замолчала. Ее лицо, после инсульта слегка перекошенное налево, приняло страдальческое выражение.
– Не знаю… – почти прошептала она. – Тогда мне казалось, что это огонек нашей с Володей любви. А сейчас… – Она серьезно взглянула на Куроедова. – Вы не будете смеяться?
Он покачал головой.
– Сейчас мне кажется, что это тонкая… неразрывная нить, которая тянется из глубины времени. Ну… не знаю, как объяснить. – Она оглянулась, указала на старую могилу какого-то генерала, наклонилась, прочла надпись на могиле: Жиржинский, Эдуард Викентьевич, умер в 1892 году. – Понимаете, мы привыкли к тому, что он царский сатрап, гнал солдат на смерть. Но ведь он… воевал за Родину. Присягал. И был верным присяге, выполнял приказы. Потом пришли те, кто объявили его врагом. Но они тоже защищали Родину и были верны ей. И новые поколения… Вот Володя, потом Витька, теперь Игорек… Я уверена, что и у Игорька будет сын, и он тоже выберет верность присяге, погоны, Родину… И вот эта нитка… она вроде как очень тонкая, а на самом деле тянется Бог весть откуда. Вот что имел в виду отец Евлогий под вечным огнем. Потому что всегда будут люди, которые думают о деньгах, о квартире…