Учитель
Шрифт:
Но хотелось бы, чтобы он хотя бы снова начал со мной разговаривать.
– Адди! Адди, сюда!
Я поворачиваю голову, чтобы увидеть, кто зовет меня по имени. Это Элла Кертис, которую я знаю только потому, что она самая худая девушка в нашем классе, по крайней мере, фунтов на десять легче остальных. Мы с Эллой едва ли сказали друг другу пару слов за последние два года, но сейчас она сидит на одной из скамеек и энергично машет мне. Она не из тех людей, с которыми я обычно обедаю, но я безумно рада, что меня пригласили сесть с ней. Я плюхаюсь на сиденье напротив нее, бросив поднос на стол, и впервые за день искренне улыбаюсь.
–
– Без проблем. – Элла берет картофелину фри одним из своих костлявых пальцев и облизывает с нее кетчуп, но не откусывает. – Мне стало тебя жалко, когда ты просто стояла там, потому что никто не хотел с тобой сидеть.
Я не знаю, что на это сказать. Она права, но мне неловко это признавать. Но я рада, что есть люди, которые все еще разговаривают со мной. Может, моя мама права. Может, все в конце концов просто забудут об этом, и это перестанет быть большой проблемой.
Элла перекидывает свои длинные, жидкие каштановые волосы через плечо, глядя в сторону столика Кензи. Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кензи кладет свою светлую голову на плечо Хадсона.
– Эй, как думаешь, они встречаются? – спрашивает она меня.
– Не знаю, – бормочу я. Я откусываю кусок хот–дога, который на вкус какой–то ненастоящий, даже для хот–дога. По сути, резина.
– Хадсон такой горячий. – Она закончила облизывать первую картофелину и кладет ее обратно. Берет другую и начинает облизывать эту. – Они хорошая пара.
Я мычу в ответ, и ненавижу признавать, что согласна с ней. Они хорошо смотрятся вместе. Золотисто–русые волосы Кензи даже дополняют цвет волос Хадсона, который тоже русый, почти белый.
– А разве вы, типа, не встречались с ним в прошлом году? – наседает она.
Я качаю головой.
– Нет.
Между нами никогда такого не было. Мы с Хадсоном подружились в начальной школе, потому что у обоих были отцы, которых мы стыдились. Но у него ситуация была хуже – по крайней мере, внешне. Моего папы сейчас нет, но в те дни он частенько отключался пьяным в нашей гостиной в луже собственной блевотины, но хотя бы никто в школе этого не видел. А отец Хадсона, с другой стороны, был уборщиком в нашей начальной школе. Его часто видели толкающим швабру и ведро по коридорам и выкрикивающим злые ругательства в адрес детей на польском.
Мы сдружились, и даже когда перешли в среднюю школу и отца Хадсона больше не было рядом, чтобы служить постоянным посмешищем, мы остались лучшими друзьями. Даже когда мы перешли в старшую школу, и Хадсон стал тем парнем, на которого заглядываются девчонки, и сделал себе имя на футбольном поле, он был предан мне. До одного дня...
В любом случае, я не хочу об этом думать.
Элла теперь обливает кетчупом третью картофелину фри. Меня это завораживает. Такое ощущение, что она ест на ланч кетчуп, а картошка фри – лишь средство доставки основной еды. Справедливости ради, я тоже так делала, когда мама заставляла меня есть сельдерей с арахисовым маслом. Но какой ребенок захочет есть сельдерей? А картошка фри – это картошка фри!
– Я дико ненавижу первый день в школе, – говорит Элла. – Вообще–то, я ненавижу школу в целом. Так тупо, что мы должны приходить сюда каждый день и нас заставляют учить всякую ерунду, которая никогда больше не пригодится.
– Наверное, – Я не против учебной части школы. Не поэтому я не хотела сегодня сюда идти.
–
Как тригонометрия. – Она морщит свой веснушчатый нос. – Типа, бро, когда это вообще пригодится в жизни? Серьезно, пустая трата времени. Кто у тебя ведет тригонометрию?– Миссис Беннетт.
Она стонет.
– Она полная стерва. Она задает кучу домашки, и у нее суперсложные тесты. По крайней мере, я так слышала.
Отлично. А математика всегда была моим самым слабым предметом. Год начинается просто замечательно.
– А мистер Беннетт у меня ведет английский.
Это вызывает у нее хихиканье.
– Окей, это, наверное, компенсирует. Сестричка, мистер Беннетт горячий. Между этими двумя серьезное расхождение в уровне горячности. Типа, как он вообще на ней женился?
Я не знаю, что на это сказать. Я лишь смутно представляю, как выглядят оба этих учителя.
– Но может, он не в твоем вкусе. – Элла подмигивает мне. – Может, ты предпочитаешь кого–то, кто больше похож на мистера Таттла.
У меня сердце уходит в пятки. Это последнее, о чем я хочу говорить.
– Не особо.
– Серьезно. – Элла кладет картофелину, которую облизывала, и наклоняется через стол, широко раскрыв глаза. – Каково это – быть с мистером Таттлом? Это звучит так отвратительно.
Я опускаю глаза, избегая ее любопытного взгляда.
– Ничего не было с мистером Таттлом, – бормочу я. – Я никогда такого не говорила.
– Ага–а, – в ее голосе сквозит сарказм. – Тогда почему его уволили?
– Я не знаю.
Ком подступает к горлу. Я не хочу об этом говорить. Вместо этого я сосредотачиваюсь на пакете с шоколадным молоком. На обратной стороне упаковки напечатана шутка: «Что носит облако под дождевиком?».
– Ой, да ладно, – она подмигивает мне. – Можешь признаться. Все равно все знают.
Я поднимаю пакет молока, чтобы увидеть ответ на загадку. «Громобелье» (прим. пер.: игра слов: thunderwear – «громобелье», от thunder – гром и underwear – нижнее белье).
– Он же такой старый, – продолжает она, ее резкий голос прорезает гул активности вокруг нас. – Ему же, типа, пятьдесят или больше. Он выглядит как Санта–Клаус! Не могу поверить, что ты сделала это с ним. Серьезно, каково это было?
До меня доходит. Элла не хочет быть моей подругой. Она просто хочет услышать сплетни обо мне, чтобы потом рассказать всем, как это отвратительно, что я переспала с мистером Таттлом, а она узнала все подробности. Я знала, почему никогда не хотела дружить с Эллой.
– Извини, – говорю я.
Я встаю из–за стола, хватая свой поднос с ланчем. Я почти ничего не съела, но я не так уж и голодна. И я не собираюсь сидеть здесь, пока Элла выуживает из меня информацию о том, чего никогда не было.
Я выбрасываю содержимое подноса в мусорку, оставляя Эллу за столом. Она даже не пытается меня остановить. Я слышу, как она хихикает про себя, когда я ухожу.
На выходе из столовой я прохожу мимо столика Кензи. Она увлеченно болтает с подружками, но я замечаю, что Хадсон наблюдал за всей этой сценой. Его бледно–голубые глаза встречаются с моими на долю секунды, а затем он отводит взгляд, как всегда делает в последнее время. Он официально решил, что мы больше никогда не будем разговаривать. Может, если бы этого не случилось, всей этой ерунды с мистером Таттлом тоже бы не произошло. Может, я не была бы школьным изгоем.