Спитамен
Шрифт:
Александр слушал внимательно. Лицо его мрачнело. «Однако неприятности — это не поражение», — подумал он и усмехнулся. Он был не из тех, кто легко отказывается от принятого решения, если даже это связано с риском.
— Весной я собираюсь направиться в Индию. В своем тылу я не могу оставить племя, которое меня не боится, — сказал Александр. — А тебе спасибо, что предупредил, я буду осторожен.
— Можно прикрыться щитом, если знаешь, откуда прилетит стрела… — задумчиво проговорил Эригий. — Тебе же грозит опасность от самой земли, от воздуха, от воды. Лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это задобрить духов, пролив на землю кровь жертвенных животных…
В тот же день были сделаны жертвоприношения. Обильно лилась на землю кровь быков, овец, верблюдов. Кипели котлы. А затем до полуночи предавались чревоугодию. Лагерь затих ближе к утру. Луна зашла за вершины гор. За оврагом не переставая выли шакалы, словно оплакивая покойника, и от их то ли горестного плача, то ли хохота становилось жутковато. Наконец
Когда об этом доложили царю, он был вне себя от ярости. Тут же приказал перенести свой шатер к самому берегу и немедленно начать готовиться к переправе. Небо посветлело, но земля была погружена в сизую мглу, скифы на том берегу еще не загасили своих костров. Александр их уже не раз пересчитывал. Их количество почти всегда было одинаковым, так что можно предположить, что не меняется и количество варваров. А у каждого костра во время трапезы их садится по десять-двенадцать…
Когда взошло солнце, подготовка к переправе шла полным ходом. Казалось, все работы с территории города перенесены на берег Яксарта. Из сухих тесаных бревен, предназначенных для строительства, вязали большие плоты. На них переправится сам царь с агемой и аргираспидами. А затем гетайры и гоплиты, которые из-за тяжелого вооружения вряд ли смогли бы переплыть реку самостоятельно. Легковооруженные воины проверяли надежность кожаных мешков, сшитых мехом внутрь. Они служили им в походе постелью, а при переправах, набитые соломой, несли на себе хозяев.
Три дня, не покладая рук, трудились воины и строители. За столь короткий срок было изготовлено двенадцать тысяч плотов. Скифы все это видели и, конечно же, не могли не понимать, что задумал Александр.
Время близилось к полудню. Царь сидел в шатре, ожидая, когда принесут обед. А пока услаждал себя охлажденным виноградным соком и в душе сетовал на обстоятельства, которые складываются так, что он не может хотя бы на несколько дней отлучиться в Мараканду. Если бы не это соседство с варварами, понятия не имеющими о рыцарский чести, он бы, пожалуй, привез Роксану сюда: пусть бы посмотрела, как строится новый город, которому суждено увековечить имя его в далекой от его родной Македонии стране. А как нежно звучит в ее устах название этого города: Александрия… Эсхат — Александрия…
Приятное течение его мыслей прервал донесшийся снаружи шум. В лагере опять поднялась суматоха. Александр хотел было кликнуть начальника стражи и послать его, чтобы узнать, в чем дело, но услышал возбужденный голос Лисимаха, который требовал у стражника немедленно пропустить его к царю.
— Входи, Лисимах! — подал голос царь. — Я велю подать обед на двоих!
— Не до еды, Александр!.. — сказал, входя, Лисимах. — В лагере скифы!
Александр вздрогнул и, едва не выронив чашу с виноградным соком, устремил на вошедшего недоуменный взгляд.
— Они просят тебя принять их! — поспешил разъяснить Лисимах.
С лица Александра постепенно сошла бледность, он усмехнулся. Позвал начальника стражи, велел ему прибрать в шатре. И кивнул Лисимаху:
— Зови. Я сейчас выйду.
Спустя несколько минут после того, как Лисимах удалился, Александр услышал голоса скифов, которые, страшно коверкая греческие слова, пытались вступить в беседу с аргираспидами, образовавшими вокруг шатра «серебряную стену» из щитов. Вынудив их подождать еще некоторое время и изрядно поволноваться, царь облачился в восточные одежды и наконец вышел. Два аргираспида поставили прямоугольные щиты боком, чтобы царь и скифы, стоящие по разные стороны «серебряной стены», могли хорошо видеть друг друга.
Скифов было около двух десятков. В основном, видимо, вожди. Они были выряжены в национальные одежды. Несмотря на жаркий день, на них попоны из дорогих мехов. На шее, на запястьях у каждого бусы из разноцветных камней и косточек различных фруктов, имеющие, наверное, некую магическую силу. Головы у них, как у согдийцев, повязаны вокруг лентой, которая не дает длинным, почти до плеч, волосам падать на лоб и закрывать глаза. На ногах остроносые сапоги из мягкой кожи. Выказав великому царю знаки почтения, скифы расселись полукругом на траве, поджав под себя ноги, не дожидаясь разрешения царя. Они и внимания не обратили на вставших за их спиной воинов из агемы. Острые пытливые глаза вождей ощупывали Александра. Если верить слухам, то седобородые, но далеко не старые люди способны по внешнему виду человека определить не только его душевное состояние, но и прочесть мысли. Усталое лицо обремененного непосильными заботами царя они, кажется, нашли более соответствующим простому смертному, нежели сыну Аммона, которому молва приписывала бессмертие.
Скифы долго молчали, обмениваясь лишь взглядами, будто советуясь, кому предоставить честь первым заговорить с царем. Глаза их были устремлены на старейшего среди них, у которого были белыми, как снег, борода, усы, брови и волнистые волосы, перехваченные коричневой лентой. Сухопарый и по-юношески стройный вождь негромко, осторожно подбирая слова, заговорил:
— Выслушай, царь, и не сетуй, если слова мои придутся тебе не по вкусу. Все величают тебя великим. Ты поистине
велик. Если бы боги захотели величину твоего тела сделать равной твоей жадности, ты не уместился бы на всей земле; одной рукой ты касался бы востока, другой запада. Из Европы ты устремляешься в Азию, из Азии в Европу; если тебе удастся покорить весь род людской, то ты поведешь войну с лесами, снегами, реками и дикими животными. Разве ты не знаешь, что большие деревья долго растут, а выкорчевываются за один час? Глуп тот, кто зарится на их плоды, не измеряя их вышины. Смотри, как бы, стараясь взобраться на вершину, ты не упал вместе с сучьями, за которые ухватишься. Даже лев однажды послужил пищей для крошечных птиц; ржавчина поедает железо. Даже самому сильному может угрожать опасность от слабого. Почему мы враждуем с тобой? Никогда мы не ступали ногой на твою землю. И мы желаем знать, кто ты и откуда пришел? Мы не хотим никому служить и никем повелевать. Знай, нам, скифам, свыше даны такие дары: упряжка волов, плуг, копье, стрела и чаша. Плоды, добытые трудом волов, мы подносим друзьям; из чаши мы пьем вино в честь наших богов; стрелой мы поражаем врагов издали, а копьем вблизи. Так мы победили царя Сирии, а затем царя персов и мидийцев, и благодаря этим победам перед нами открылся путь до Египта. Ты хвастаешься, что пришел сюда, преследуя грабителей, а сам грабишь все племена. Лидию ты занял, Сирию захватил, Персию удерживаешь, Бактрия и Согдиана под твоей властью, теперь Индии домогаешься, а заодно протягиваешь жадные и ненасытные руки и к нашим стадам. Зачем тебе столько богатства? Ведь оно вызывает все больший голод. Чем больше имеешь, тем с большей жадностью ты стремишься к тому, чего у тебя нет. Неужели забыл, как долго тебе пришлось задержаться в Бактрии? Пока ты покорял бактрийцев, начали войну против тебя согдийцы. Из твоих побед снова рождается война. В самом деле, хотя ты самый великий и могущественный человек, никто, однако, не хочет терпеть власти необузданного в своих желаниях «господина».Я вижу, ты собрался перейти через Танаис. Что ж, ты узнаешь ширину наших просторов. Скифов же ты никогда не настигнешь. Бедные скифы окажутся быстрее твоего войска, везущего с собой добычу, награбленную у стольких народов. А в другой раз, думая, что мы далеко, ты увидишь нас в своем лагере. Одинаково стремительно мы и бежим, и преследуем. Мы охотнее бродим по местам пустынным, не тронутым культурой, чем по городам и плодоносным полям. Поэтому нас нельзя удержать насильно… Со временем ты лучше поймешь пользу моего совета, чем сейчас. Наложи узду на свои желанья, легче будет ими управлять. У нас говорят, что у счастья нет ног, а только руки и крылья. Наконец, если ты Бог, то ты сам должен оказывать смертным благодеяния, а не отнимать у них последнее, если же ты человек, то помни — ты всегда им и останешься. Глупо думать о том, ради чего ты можешь забыть о себе… Ведь в тех, с кем ты не будешь воевать, ты сможешь найти верных друзей. Самая крепкая дружба бывает между равными, а равными считаются только те, кто не угрожает друг другу силой. Не воображай, что побежденные ныне тобой — твои друзья. Между господином и рабом не может быть дружбы, правила войны сохраняются и в мирное время. Не думай, что скифы скрепляют дружбу клятвой: для них клятва в самом сохранении верности. Это греки из предосторожности подписывают договоры и призывают при этом в свидетели богов; наша религия — в соблюдении верности. Кто не почитает людей, тот обманывает богов. Никому не нужен такой друг, в верности которого сомневаешься. Впрочем, ты будешь иметь в нас стражей Азии и Европы; если бы нас не разделял Танаис, мы соприкасались бы с Бактрией; за Танаисом мы населяем земли вплоть до Фракии; а с Фракией, говорят, граничит Македония. Мы соседствуем с обеими твоими империями. Так что подумай, кого бы ты хотел иметь в нашем лице — врагов или друзей?
Царь терпеливо, стиснув зубы, слушал. Его синие глаза порой излучали огонь, способный, казалось, испепелить. И когда скиф умолк, он заставил себя улыбнуться и спокойно сказал:
— Благодарю за совет. Может, и воспользуюсь им. Ведь пренебречь советом мудрого вождя — не только дерзость, но и безрассудство. Хотя я всегда полагался на собственную фортуну. Кроме того, я посоветуюсь с моим Богом; посмотрим, что скажет он.
— На земле живут разные люди. Таковы же и боги. Если Бог желает тебе добра, то его совет не слишком будет отличаться от моего. Однако в тот момент, когда ты обратишься к Небу за советом, ближе прочих богов к тебе может оказаться Анхра — Майнью… Не забывай: Боги дают советы, а решение принимать тебе самому… — сказал скифский вождь, пристально глядя на царя, и добавил: — Тем более, если ты сам сын Аммона.
Скифы говорили, царь слушал; царь говорил, скифы слушали. Повода задерживаться у парламентеров более не было, и скифы поднялись. Царь велел проводить их с почетом. А сам удалился в шатер.
Скифы переправились через реку и долго стояли там, держа коней в поводу, наблюдая за происходящим на противоположном берегу. Уже солнце клонилось к закату, окрашивая небо в кровавый цвет, а юноны все не прекращали работ; мало того, они подкатили к берегу катапульты, способные метать огромные, величиной с копье стрелы на расстояние шестисот и более шагов, могущие пробить навылет две-три лошади, не говоря уже о скифских воинах с голыми животами. Скифы поняли, что царь внял не их совету, а Анхра — Майнью, и сели на коней…