Сон войны
Шрифт:
Ну, хам и хам!
Уже выпустив меня из купе и выходя сам, Серафим Святый вдруг сделал широкий жест.
– Там, - сказал он, полуобернувшись в дверях и тыча рукой на свой рюкзак под столиком, - шмат сала, яблоки, печенье и два пузыря сухача из падалок. Это мое, дозволяю присовокупить. И еще мак в торбочке, три кило, но это родичам передали... Пошли, Петрович!
"Все равно хам..." - подумал я не очень уверенно. И, как бы специально для того, чтобы не оставить у меня ни малейших сомнений в его нутряной сути, Сима, еще не до конца задвинув дверь, сунулся губами к щели и проговорил:
–
– В следующий раз дам по морде, - спокойно сказал Олег, и Сима, гоготнув, захлопнул дверь.
2
И у нас, в одиннадцатом вагоне, и в следующем, десятом, было пусто и тихо. Двери почти всех купе были закрыты, изредка до нас доносились чье-то покашливание, чей-то возбужденный шепот, дважды - невнятная приглушенная ругань. Никто не стоял и не курил в тамбуре, никто не слонялся по коридору, и только пятеро или шестеро пассажиров - хмурые, разобиженные, с пустыми пластиковыми пакетами - прошли нам навстречу. Один из них держал руку в кармане, а двое прижимали к груди по баночке черной икры.
А в первом тамбуре девятого вагона мы обнаружили заставу. Очень даже богатырскую. О причинах и сроках задержки застава не знала и, по-моему, знать не хотела. Все четверо богатырей и богатырша-общественница были при деле, горели рвением и пеклись о всеобщем благе. Желающих выйти они запускали в тамбур по трое и шмонали безжалостно. После шмона каждому выдавали справку о размере изъятых излишков и отпускали, записав номер вагона и фамилию в разграфленную общую тетрадку.
Сима слегка задержался (и задержал меня), чтобы понаблюдать процедуру досмотра; выяснил, что аджику почти не несут, что хлеб пока не реквизируют, но его и не возьмешь много - официанты не дадут, а спирт никому не нужен - хоть ящик бери...
Девятый и восьмой вагоны были плацкартными, и сутолока в них усугублялась очередями. Сначала мы протиснулись сквозь очереди в туалет и на досмотр, а в середине девятого вагона начиналась очередь в ресторан, которая, как выяснилось, была двойной: отдельно стояли просто покушать и отдельно в буфет. Я было пристроился в хвост "просто покушать", но Сима ухватил меня за рукав и поволок за собой.
"Целесообразность - высшая степень хамства!.." - эту сомнительную сентенцию я мысленно изрек уже в ресторане, обнаружив себя сидящим за столиком напротив Симы. И, пока он искал что-то глазами у меня за спиной, я пытался вспомнить: как же мы сюда прорвались и какие аргументы он приводил, чтобы нас пропустили? И были ли еще заставы, кроме той, первой? Кажется, не было...
– Саня!..
– заорал Сима, привставая и маша лапой.
– Топай к нам!.. Щас отоваримся, - сообщил он мне, снова сев и скребя ключицу под свитером.
Я оглянулся. Саня был один из тех двоих официантов, которые вчера держали меня за локти, пока третий обыскивал. На меня он только глянул и сразу отвел глаза, а Симе сказал:
– Бесплатно не обслуживаем.
– Обижаешь, старик!..
– Сима изогнулся, вытащил деньги и шлепнул их на столик.
– Считай!
Саня покосился на деньги, успокоенно кивнул и сообщил:
– Селянка, ветчина с вермишелью, чай с патокой... Спиртное заказывать будете?
– "Рояль" почем, я забыл?
– перебил Сима.
– Семьдесят рублей рюмка.
–
А пузырь?– Бутылка, соответственно, тысяча четыреста. Литровая.
– Вчера было девятьсот!
– возмутился я.
– Разве?
– вежливо удивился официант Саня.
– По-моему, вы что-то путаете.
– Сохни, Петрович, - сказал Сима.
– Они теперь монополисты, не повякаешь. Специально с гончими псами столкнулись: пока нас до нитки не оберут, никуда не поедем! Верно, Санек?
Теперь хохотнул официант - с такими же интонациями. Эти двое говорили на одном и том же языке, до непостижимости упрощенном.
– Считай, - Сима подвинул ему купюры.
– На все.
– Как вчера?
– осведомился Саня, начиная пересчитывать.
– Угощаете всех?
– Я те угощу. Сюда сложишь.
– Сима вынул из другого кармана Танечкину сумку и стал расстегивать.
– Разобьются - в такой-то толчее, - предупредил Саня, не прекращая профессионально быстро листать пачку денег.
– Переложи чем помягче на сдачу. Найдется чем?
– Поищем.
– Саня понимающе кивнул, а моя соседка справа насторожилась.
– Э, нет!
– возразил Сима.
– Никаких колбас, там шмонают.
– Какие колбасы?
– удивился Саня.
– Откуда?.. Я переложу салфетками.
Соседка потеряла интерес, отставила свой так и не допитый чай и потребовала у Сани счет.
– И мне тоже, пожалуйста, - попросил Симин сосед, подцепляя вилкой последнюю вермишелинку.
Саня рассеянно кивнул им, положил перед Симой три сотенных бумажки, а остальную пачку прикрыл ладонью.
– Здесь четырнадцать бутылок, - сказал он. Взял еще две сотни и присоединил к пачке.
– Салфетки... Кушать будете?
– Будешь?
– Сима посмотрел на меня.
– Селянку, - сказал я.
– Вермишель - но, если можно, без ветчины. И чай.
– Гарнир отдельно не подаем...
– Саня изобразил на лице сожаление.
– Мне двойную ветчину, а ему - как сказал, - распорядился Сима.
– Суп мы не будем... Не наглей, Петрович, суп кончается! А чая по два стакана.
– Значит, еще сорок два рубля...
– Саня подвинул к себе оставшуюся сотню.
Сима посмотрел на меня, и я полез за бумажником. Сорок два рубля за лапшу и чай! А, ладно... Я отсчитал запрошенную сумму (тройками из почти целой пачки в банковской бандероли; вчера мне ее почему-то оставили) и положил на стол.
– Может быть, все-таки сначала нас рассчитаете?
– возмутилась соседка.
– Это не мой столик, - сказал ей Саня.
– Я позову.
Сгреб Симины деньги с моими сорока двумя рублями, взял Танечкину сумку и ушел, чтобы через минуту появиться.
– Везде блат!
– негодующе объяснила соседка соседу и отвернулась к окну.
– И, что интересно, всегда!
– развил тему сосед, аккуратно отхлебывая чай.
– То есть, при любых обстоятельствах...
Я сидел, стиснув от стыда зубы, ненавидя Серафима и презирая самого себя. Я даже зажмурился на секунду, потому что устал смотреть на эту наглую, три дня не бритую, опухшую от пьянства, но почему-то полнокровную и жизнерадостную физиономию. Я даже взмолился о чуде: вот сейчас разжмурюсь - а его нет напротив! Приснился!