Смута
Шрифт:
21 февраля 1613 года в Успенском соборе совершено было молебствие «о даровании на Московское государство царя праведна, и свята, и благочестива, и благородна, и христолюбива, чтоб по милости Божией впредь царская степень утверждалась навеки».
Михаилу Романову, которого и в Москве-то не было, шел семнадцатый год. Жил он в те поры с матерью, с монахиней Марфой, то в селе Домнине, то в Костроме, то паломником ходил в Унжу, в Макарьевский монастырь, но именно в его жилах имелись драгоценные золотники природной царской крови.
И вот уж полетели грамоты во все неблизкие русские концы. «И вам бы, господа, за государево многолетие
Юного сыскала себе царя великая и необозримая Россия. Но никого не смутила молодость Хозяина Земли, ибо в нем народ снова обретал утерянную незадачливо Вечность. Разорванные хитромыслием, человеческой гордыней и волей времена соединились.
Царя от Бога Бог водрузил на осиротелый русский престол.
И всяк на Руси перевел дух и, помолясь Богу своему, принялся за дела свои.
Вспомнили овцы, еще вчера волками пожиравшие друг друга, что они – овцы. И пошли, потекли по родимой земле, и державное могущество само собой явилось и осенило их путь. Наш путь.
Держава и Пожарский
Как ночь растворяется в свете и становится невидима, как отступают полые воды, обнажив уже зеленую землю, так и ложной лжи ложь истончилась в лучах истины, будто пар.
О русская жизнь! Вчера пропадали и уже пропали совсем, а проснулись утром – светло, крепко, все ласковы, покладисты, над куполами, не погоревшими в дурном огне, – нимб. Вечность.
Была Смута, да и нет ее! Грозный враг пыхнул зеленым дымком, словно волчий табак. Ну какие враги у России, если она себе сама друг?
Князя Пожарского разбудила тишина. То была громадная тишина покойной, прочной жизни. Сердце у князя взволновалось. Он вспомнил, как заплакал, когда вот такая же тишина грянула над Москвою на другое утро после освобождения Кремля.
Что это? Будто крылья. Крылья и есть!
На окно сели голуби. Походили, постукивая лапками, устроились так серьезно, что князю захотелось понять их речи. Голуби – птицы Господни, о чем сказывают?.. Тут-то и прошибло потом. Не проспал ли своего Царства Небесного? День и впрямь был великий – 11 июля 1613 года.
Вся первопрестольная Москва, затая дух, ожидала действа, желанного на земле и на небе, – венчания на царство государя Михаила Федоровича – агнца своего!
Чаяли преображения: государства, воли, жизни. Чуда, ибо не каждому поколению дается день, когда прошлое оплачено сполна. День без греха!
Пришло, пришло время даров и наград.
В Золотой подписной палате Кремля царь, еще не венчанный, явил свою государскую милость князьям Черкасскому да Пожарскому.
Величие государства – не в людях, но в древности родов. Трепетал князь Дмитрий Михайлович! Поставит ногу на носок – дрожит нога, переступит – между лопатками дрожь.
Бояре сидят
неподвижно, будто их из ледника достали, в гордыне, как во мху. А ведь знакомые все люди, все почти были под его началом, да не почти, а все! Один князь Трубецкой сам по себе стоял.«Неужто и мне этак сиживать?» – услышал, как веко дрожит, как слюнка сладкая в гортань сползает.
Боярство – седина от времен древнего Киева, слава от святого Александра Невского, величие и гроза от Иоаннова покорения царств. Ко всему бояре присные, делатели дел тайных, страшных, царских. Столпы!
А все же царапнуло лапкой по сердцу, когда боярство сказывали сначала князю Черкасскому. Вслух – ни-ни! Бровью не повел. Иван Борисович – двоюродный брат государя. Род правит человеком! Этой заповеди даже царю не переступить. И так уж надерзил правилу: боярством величает сразу двух стольников мимо чина окольничего, прежде многих, кому по степеням не быть в боярстве невозможно.
Ну а возможно ли царю не почтить Ивана Борисовича? Одна кровь, в семье его отца отбывал пятилетним свою первую ссылку на Белоозере.
Но вот все взоры уж на Пожарском. Князь Дмитрий Михайлович предстает перед царем и Думой в слезах радости, которые никак не удержать в себе. Глядит на Михаила и впрямь наглядеться не может. Не он ли, князь Пожарский, государя сего сотворил, не хуже птицы феникс, из праха и пепла?
Государь серьезен, глаза ясные, брови сдвинуты, нижнюю губу чуть прикусил. Завтра ему – семнадцать лет.
Пожарский, торопясь в Кремль, поглядел-таки в святцы и духовника своего о государевом святом расспросил, о Михаиле Малеине, чтоб, коли придется, – угодное сказать. Михаил Малеин был родня византийскому василевсу Льву Мудрому, дядя василевса Никифора Фоки. Восемнадцати лет ушел в Вифинию, постригся в монахи в обители на Киминской горе. Среди монашества, может, и не сыскать высокороднее Михаила Малеина, но мало равных ему и в смиренности. Духовный сын Михаила Афанасий, по примеру наставника, покрывшего Киминскую гору иноческими обителями, устроил первый общежительный монастырь на Афоне, стала гора Афон – Святой горой. Дмитрий Михайлович напрягал мысль, чтоб Малеина помянуть, но тут Гаврила Пушкин, дурак надутый, холоп! – царю челом ударил:
– Невместно мне, великий государь, быть у сказки князю Пожарскому, ни единый мой родственник меньше Пожарского нигде не бывал, и сам я – думный дворянин, а князь Дмитрий всего стольник.
Стоять у сказки – тоже служба, ее в книгу записывают. Смысл этой службы – подтверждать своим присутствием совершившийся акт. И вот! Не желал «перелет» Пушкин быть свидетелем у освободителя Кремля, Москвы, России. А ведь в смуте как лиса в петушином пуху. Усердствуя Самозванцу, привез от него грамоты в Москву, возмутил народ, погубил царя – юношу Федора Борисовича.
Лицо у государя вспыхнуло, но сказал негромко, как учили, хоть глаза опустил-таки, не смог на Пушкина глядеть от обиды:
– Ради пресветлого дня, венца моего царского ради – во всяких чинах указываю быть без мест! – Повернулся к дьяку Петру Третьякову: – Запиши в разряд сей указ.
Дума одобрительно зашевелилась, и похолодевшему Пожарскому сделалось вдруг жарко.
Боярство, слава богу, было сказано, грамоты выданы, в разряды свершившееся записано.
Вот оно – благоволение Господне! Полтора года тому назад – воеводишка, а ныне боярин. Боярство – почет, к почету жалованье.