Смута
Шрифт:
Попенял Богу и в лавку пошел.
До конца строгого Успенского поста осталась неделя, и на разговены нужно было припасти и мяса – такого-сякого-разэтакого! – и рыбы наилучшей. Торговал Минин мясом и рыбой.
Нефед, встречая отца, сиял. Он купил у васильсурцев сытый добрый скот и не задорого. Впрочем, в пост торговали по ценам самым ласковым. Не ради того, чтоб людей на грех наводить, но коли есть погреб – возьми и мясо и рыбу да и подержи до праздника, ну а ежели хочешь, чтоб от мяса пар шел живой, чтоб рыба жабрами хлюпала, тогда приходи день в день, не прогневайся только – плати, сколько скажут.
Кузьма похвалил сына за
Сосчитал Кузьма дневную выручку, тоже остался доволен, однако в голове стал чесать, поглядывать на Нефеда. Наконец сказал:
– То ли сон меня вздрючил, то ли Савва-протопоп ухватил за душу! О погибели земли нашей Русской не умею думать и не думать не могу! – улыбнулся просительно. – Может, и поругаешь меня, но отнесем-ка всю нынешнюю выручку в соборную церковь. Сам бы ты и отнес…
– На помин души или за здравие? – спросил Нефед почтительно, хоть слова в его горле дрожали: настоящий купец, знает цену деньгам.
– Нет, Нефедушка! Скажи Савве так. Дают Минины деньги на ополчение… Пора всякому русскому человеку спросить себя, какую цену за Русь платить.
Сын ушел, а Минин-старший принялся лавку закрывать. И было ему скорбно. За свои же слова скорбно: ничего еще не сделал для ополчения, а уж перед согражданами вознесся, укорил…
И снова был сон Кузьме. Идет меж деревьев, а деревья – дубы, и каждому дубу тысяча лет. Идет свободно, не тесно стоят, но над головой кроны переплелись – неба совсем нет.
«Что же это за бор? – думает Кузьма. – Никогда в подобном лесу не бывал».
И вдруг стоит среди темного белый, как свечка, старец. Стоит и ждет. Кузьма тоже ни с места. Испугался.
– Не робей, Кузьма, – сказал старец. – Сердца слушайся.
– А что мое сердце! – огорчился Кузьма. – Его хоть вынь да под ноги положи – по нему пройдут и не заметят. Я ж говядарь… Говядарь я.
Покачал старец головой укоризненно, сразу потемнело, весь свет от старца шел, а он, видно, за дерево отступил. Проснулся Кузьма в поту. Во сне старца не узнал, а наяву догадался. Старец-то – сам Сергий Радонежский.
Весь день был Кузьма в смятении. Сам брался мясо рубить, сам выкладывал, сам торговал… Обедать в рядах остался, с мясниками. Разговоры случились непривычные, неспокойные.
…Некто именем Борис-мясник с посадской женой Меланьей приходили из Владимира на базары московские, о чуде сказывать. Этой самой Меланье явилась ночью в свете несотворенном пречудная жена, держит поверх головы образ великий и строгий.
«Поститесь и молитесь! – сказала Пресветлая. – Господь услышит молитву, даст тишину земле вашей, житье пошлет благодетельное».
Перепугалась Меланья.
«Молода я больно! Мне не поверят».
«Не поверят – наказаны будут. Червями и гладом».
И показала гору, всю из жужелиц да из червей.
– И что же сталось? – спросили рассказчика.
– К воеводе ходила Меланья. Владимирцы всем городом три дня постились, три дня денно и нощно в церквах стояли на молитве.
Молчали мясники. Самый огромный, с пузом как бочка, с руками как бочонки, именем и прозвищем Потапыч, сказал своим тонюсеньким голоском:
– По чистому томится бедное царство наше. Уж так грязно на душе! Так грязно.
Голосок Потапыча всегда смешок рождал, а тут никому не хихикнулось.
– У нас уж было такое! – сказал кто-то из молодых. – Листы
со сказанием отца Григория в дома подбрасывали.В конце мая, верно, по всему Нижнему ходили листы. Явились-де старцу Григорию, к одру его, два небожителя в белых ризах. Один сел ему на грудь и велел это видение от людей не таить. Спросил Григорий ангела: «Простит ли Господь грешных?» Ангел ответил: «Простит, если покаяние принесут, если станут пост держать с понедельника трехдневный, если поставят храм Господу и Богоматери». – «Где строить?» – спросил Григорий. «В Москве, на Пожаре. Близ Василия Блаженного». И еще открыл ангел: «В том храме на престоле на бумаге неписано будет изображено имя, кому владеть Московским царством».
После всех этих разговоров Кузьме лихо стало. Дома Татьяна Семеновна потрогала ему голову – жар. С неделю в постели маялся, холодел, как лед, потел, как в бане…
И вот отошла болезнь. Задремал Кузьма. Днем задремал. Видит – дубрава. Та самая, в которой уж бывал. И старец на том же месте. Но стоит не так, как в прошлый раз. Виден ясно, глазами тоже ясен, руку поднял для благословения. Подошел Кузьма ближе, благословился.
– Ты – Сергий? – спросил.
– Сергий.
– Я – Минин. Говядарь.
– Знаю, – сказал Сергий. – Болезнь тебе в наказание была за небрежение к вещим снам. Довольно тебе умаляться, Кузьма. Тебя Господь избрал для дела своего. Собирай казну, надели казной – да смотри надели щедро! – воинских людей. Сам же и веди их на очищение Московского государства. Срок настал.
Пробудившись, пошел Кузьма Минин в соборную церковь и после службы говорил с паперти наболевшее слово. Говорил, не думая, складно ли и слушают ли:
– О братие, о други! Весь нижегородский народ наш! Видим, что Московское государство в великом разорении. Нагляделись на то разорение досыта. Видим и помалкиваем! Видим, а руки у всех сложены покойно. Разбрелась Москва, разбрелись и города наши русские. Каждый сам собою спасается, а спасения нет. И нам его не будет. Откуда помощи ждем? Откуда он явится, заступник? На одного Господа Бога надежда. Бог даст нам истину в грудь, но дело наше человеческое самим надо делать.
Видел Кузьма – останавливаются люди, бегом бегут, чтоб поспеть, услышать. И повторил он начало:
– Видим, братие, видим разорение городов российских многих, видим побиение православных христиан злой иноземщиной. И жен и чад в плен ведение, и всего богатства, нажитого честной жизнью, лишение. И вот вам мой сказ: позовем к себе в Нижний Новгород смоленских дворян. Они, люди, за Отечество пострадавшие, близко от города нашего в арзамасских местах. Смоленские дворяне – воины мужественные, полякам ни в чем не уступившие. Лучше было бы нам имения свои отдать им да жить свободными от иноверного поругания, в вере нашей правой. Лучше жить тесно, да смело.
Воздел Кузьма руки, уж не зная, чего еще сказать, и молчал, а люди ждали. Уж так тихо было, что голубиное гульканье все услышали.
– Эх! – крикнул Кузьма. – Хорошо бы жить по-голубиному, да не голуби! А потому будем умны человечески. Разделим имения свои на три части: две христолюбивому воинству, себе же оставим одну часть, на потребу.
Вот чудо: никто на смех не поднял, никто в сторону не отошел, но все говорили:
– Позовем смолян! Дадим смолянам денежного оброка, кормовые запасы дадим, все дадим по их потребности. Пошли к властям, пусть зовут достоверных дворян града Смоленска с почтением!