Сердце Рароха
Шрифт:
Значит, мать с того света подала ему ложный знак. Или то была просто шутка богов над отчаявшимся дураком, вопившим о своей слабости…
Одно хорошо — ни себя, ни кого-то другого он сегодня не спалил дотла.
Пора и честь знать, князь разлюбезный, пора во дворец постылый возвращаться. Жмет венец? Ничего, и не такую боль выносил, не сломишься. Нельзя тебе ломаться, чтобы народ не подвести.
Он стиснул зубы и побрел восвояси, а Рарох парил где-то далеко и вместе с тем совсем рядышком, охраняя и ведя хозяина.
Глава 10
Вересень кончался, дожди припустили без остановки, и гулять стало неудобно. Трое девушек теперь сидели в отведенных
Как-то Ладка подслушала разговор двух недовольных послушников и, хохоча во весь голос, сразу же передала его сестрам. Те жаловались на «бабский дух» и на то, что храм уж не таков, как прежде, и опасные новшества до добра не доведут. Весняна промолчала, хотя очень хотела пойти прямиком к паршивцам и высказать им все, что думает о добре, зле и глупых мужиках, которые дальше носов своих не хотят ничего видеть. Однако же сдержалась и сама себе удивилась: а уроки-то Зареславовы работают! Она ощущала в себе сильные изменения: все, что казалось раньше важным, стало мелким, ничтожным. Только одно стучало в сердце — выучиться всему и спасти Пребрану. Только это и насущно, остальное — суета сует.
А ночами сон прилетал и мучил: лес, запах смолы и дыма, отблески пламени сбоку и тот же суровый мужской голос: «Ветер может раздуть огонь. А может убить». Хоть криком кричи, что запомнила, что не подойдет больше к князю даже на версту… Сну не прикажешь, и богу, что его посылает, тоже.
Какой бог? Весняна списывала на Звенислава Игруна, он воздухом и ветрами ведает, но это мог быть и любой другой из Светлого круга. Гадай, не гадай, ничего не изменишь.
— Весечка, сегодня твой день рождения. Отмечать будем? — ее размышления прервал голос Миряны.
Весняна подняла голову от азбуки, которую вручил ей Зареслав после просьбы «хоть что-то понять в этих буквицах». Ученье грамоте шло тяжко, куда хуже, чем баженецким приемам, но она не теряла веры и надежды, что первой в Мшанке станет образованной.
Сестра шила новую рубаху, вроде бы себе, да кто там ее знает — скрытна стала Мирка после приезда в храм. Но и степеннее стала, не заносилась больше, если не спрашивали — молчала и работала усердно, как пчелка. Иногда она куда-то бегала в одиночестве, возвращалась уставшей, но с лихорадочно блестевшими глазами. Один раз вернулась заплаканной, а на вопрос Весняны о причине отмахнулась и придумала что-то совсем уж нелепое.
Да, изменились они все. Даже Ладка-егоза повзрослела, и хотя о сестре заботилась так же трогательно, внимание теперь делила меж нею и затворником Гуляем. Видно, влюбилась в бродягу беспутного, а что Деяна скажет на это, о том и не думает.
— А что, хочешь затеять празднество? — Весняна решила не давить на сестру, если у нее случилось что, сама потом расскажет. — Боюсь, если даже Зареслав разрешит, остальные послушники и жрецы воспротивятся. Сама знаешь, мы для них — как заноза в мягком месте.
Миряна отложила шитье и мигом превратилась в ласковую домашнюю кошечку. Подперла щеку рукою и замурлыкала:
— Весечка, родная, да кому здешние празднества нужны? Скукота с этими жрецами, так не сядь, то не съешь, туда не погляди, сюда не заходи… Лучше сходим в Межеполье хоть на часочек-другой. Ведь сколько уже тут торчим, а главного и не видали! Сходим на большой осенний торжок, поедим и попьем сладкого печева и узваров, поглазеем на представленья гусельников и плясунов-скоморохов, а еще, может, мишку ручного погладить сможем. Ну, давай! Один раз живем ведь!
— Ой, я бы сходила, — вступила в разговор и Ладка. Она бросила вязанье и с усилием потянулась на своей лавке,
аж косточки хрустнули. — Попа приросла уже к этой лавке, сестрица, хоть ноги поразмять. Ну что там может случиться за пару часиков, а?Большой торжок оглушил всю троицу сразу же — обрушился на головы половодьем запахов, звуков, красок, закружил и увлек в водоворот буйного веселья, которому не было ни конца, ни края. Погода способствовала — ливня ночью не было, и с утра солнышко светило ярко, так что народ шел семьями отдыхать и покупать.
Обувь пришлось взять высокую, из прочной кожи, а также накидки с капюшонами из прочного сукна. Грязи было много, но устроители торжка все продумали и навели удобные мостки, по которым можно было пройти все ряды с начала и до конца, не забрызгавшись.
Зареслав, кроме потребных для осени вещей, подарил Весняне и девушкам еще и тугой кошелечек, в котором, к их великой радости, затесались не только медячки, но и пять сребреников. Это, сказал верховный жрец, пока только задаток, потому что баженянка учится, а как постигнет науку и пойдет работу свою исполнять — получит намного больше.
Весняна поймала себя на подленькой мысли: а хорошо бы потянуть время, ни за что не отвечать, а жить-поживать и любоваться диковинками стольного града. Ох, не было в ее жизни никогда отдыха, разве что когда матушка жива была…
Медведя они увидели у самого входа в ряды — он зевал, сидя на цепи, и морщил нос, порой поварчивал, но выглядел почти как огромная бурая собака. Хозяин, ражий детина лет сорока, с веснушками и лихо торчавшим из-под шапки медным чубом, покуривал трубочку и разговаривал с дебелой торговкой кислыми щами. Бидон, закутанный в толстую мешковину от холода, торговка поставила наземь, а рубашку на пышной груди развязала во искушение медвежьего поводыря. Оба были так явно увлечены друг другом, что Весняна шепотом отозвала сестриц, кинувшихся было к зверю, и потянула далее, в глубь торжка.
Там вовсю шла торговля. Лезли в глаза алые яблоки, желтенькие груши-бочечки, громадные фиолетовые сливы и мелкая сизая алыча. Зеленых пупырчатых огурчиков, оранжевой морковки, багровой свеклы, белой редьки и молочной репы было море разливанное. Тыквы пузатые-полосатые лежали пирамидами чуть не до неба — такой изобильный на них случился год. Сыры лежали на огромном прилавке духовитыми грудами, с ними в кадках свежайший творог, масло, пахта, сливки. Подальше, на мясном прилавке торговец зазывал воркующим голосом «испробовать сальца, окорочка поросячьего наилучшего откорма, колбасок охотницких копченых, смальца золотистого, рулетиков куриных да гусиных»; сосед его, продавец дичины, ревниво косился на покупателей и звал «скорее брать кабанятины соленой, медвежатины вяленой, лосятины копченой, зайчатинки свеженькой, только вчера в лесочке бегала». Без счета было прилавков с простыми домашними лакомствами, от гороховых лепешек до пшенников, от сбитня до рыбника, от киселька ягодного до пастилы яблочной и сливовой. Лотошники шныряли сквозь толпу, как выдры в стремнине, оглашая воздух десятками выкриков.
Вот вроде бы и хорошо кормят их в храме, сытно, но… Пироги — это ж такой соблазн! Изнемогая от запаха свежевыпеченного курничка, Весняна купила три ломтя и сунула два сестрам. Ладка тут же изловчилась, поймала за рукав лотошника и добыла три горячих медовых сбитня, на вкус они были как чистое счастье.
Сестры отошли в сторонку, к крытому прилавку какой-то пожилой торговки печеньем, и дружно стали набивать рты.
— Вкусно как, м-м, — причмокнула Ладка, первой одолевшая пышный курник и стряхнувшая крошки с губ. — Ой, слышите? Музыка вон там заиграла! Скорее жуйте, а то пропустим начало представления!