Сердце Рароха
Шрифт:
Два года тому назад в жизни и Беломира, и всего княжества наступил новый крутой поворот. Осмомысл любил охотиться, а Беломир — нет. Он предпочитал мирную тишину книгохранилищ, прогулки в лесу или, на худой конец, учебный поединок в кругу дружинников, где все ограничивалось синяками да шишками. Рев добычи, которая гибла даже не ради еды, а ради прихоти, был ему неприятен, азартные вопли загонщиков — скучны. Когда два года назад князь велел собираться на новую охоту, Бел пожал плечами, но все понял и ушел сказать слугам о предстоящих приготовлениях.
Большая охота на кабана не задалась с начала: князь потерял свой оберег-алатырь и стал резок и вспыльчив. Когда
Беломир не мог видеть происходящего, но он слышал все — и его огненный гость из неяви наблюдал и делился с хозяином. Правда, было в его «заемном зрении» и неудобство — сверху все виделось меньшего размера и довольно-таки странным.
Кабана загнали в угол, зажали меж скал так, что он только разъяренно визжал на свору собак. Князь спешился, взял в одну руку тяжелое короткое копье, в другую — топорик. Это было привычным для него, любимым занятием, так что шел он спокойно и был уверен в меткости удара…
А потом случилось что-то странное.
Снова и снова перебирая крупицы воспоминаний, Беломир мог сказать точно только одно — кабан вдруг затих и припал к земле так низко, что собаки удивленно смолкли. Князь занес топорик для броска, который должен был прийтись точно между маленьких, заплывших жиром глазок животного…
И вдруг упал, как подкошенный.
А кабан молнией кинулся на него и стал пороть клыками, как тряпку.
Беломир от ужаса замешкался буквально на мгновение, но и этого хватило секачу, чтобы превратить стонущего князя в груду кровавого мяса. Напрасно кидались на него опомнившиеся собаки — зверь прикончил своего несостоявшегося убийцу, ускользнул от кинувшегося на него с поднятым копьем княжича и убежал в лес. Его как будто хранили невидимые силы, такие, которым Бел не мог подобрать подходящих слов. Но он чуял, что вокруг скопилась темная масса, незримая, свирепая, бессонная — и каждое его движение она видела насквозь.
Княжич едва слез с испуганной серой кобылки, дошел до уже бездыханного дядьки и опустился на колени. Тьма изогнулась, образуя купол над ними, и в середине начал расти длинный извивающийся щуп, похожий на змею без головы… Невольно княжич схватился за свой оберег на шее, зашептал молитвы Огнесвету, и огненный сокол — Рарох, понял вдруг Бел, его зовут Рарох, — расправил крылья в неяви и угрожающе заклекотал на врага. Тьма тут же исчезла, словно привиделась.
Первыми к месту убийства прискакали Вышата Златанович, веселый парень, к которому Беломир успел уже проникнуться самыми теплыми дружескими чувствами, и Мормагон Вестник, главный советник Осмомысла по иноземным делам.
От ужаса Вышата остолбенел, затем витиевато выругался, повернул своего скакуна и ускакал обратно, звать слуг. Мормагон молча слез с жеребца, подошел к бездыханному князю и спросил, что слышал Беломир.
Бел рассказал все, что мог, исключив только сведения от Рароха. О тьме и попытке убить и его — ничего. Мормагон опять замолчал. И долго не произносил ни слова.
После, уже когда слуги поднимали тело Осмомысла, Вестник поравнялся с Беломиром, медленно ехавшим на уже успокоившейся кобылке, и сказал: «Поздравляю, вы теперь князь». Но тон был таким сухим и осторожным, что Беломира передернуло от возмущения.
Неужели, мелькнуло в голове, Мормагон его… Подозревает? В чем же? В том, что не уберег Осмомысла или
в том, что спланировал убийство?Нелепость какая. Это совпадение нескольких дурных обстоятельств, вот и все.
Но Вестник больше ни словом, ни даже интонацией не намекнул на подозрения касательно смерти князя. Он присягнул на верность Беломиру, как другие. И служил честно и преданно, как другие.
Вот только почему у Беломира постоянно было чувство, что Мормагон следит за ним, при этом не показывая своей особой заинтересованности в жизни князя?
И почему, боги светлые, вся его жизнь с момента вокняжения пошла не в гору, а под гору? Особенно с этим несчастным браком, с бедной, любящей его Пребраной, которая лежит сейчас в своей опочивальне, привязанная по рукам и ногам, так как напала на мужа и попыталась его загрызть?..
Он медленно откинул лоскутное деревенское одеяло, поправил такую же подушку, встал и подошел к поставленным слугами на умывальный столик кувшину и тазику. Взял гребень и провел по длинным русым волосам, отбросил их назад, схватил кожаной лентой- плетенкой. Пощупал недавно стриженую бородку и усы — неохота за ними ухаживать так, как велел брадобрей, а никуда не денешься, князю положено быть первым и по внешности.
Пора умываться, завтракать, одеваться — конечно же, парадно, хотя ему больше по душе простой удобный наряд — и идти на малый княжий совет. Там выслушивать дураков, считающих себя умнее него, завистников, считающих себя добрее него, а также просто надутых неумех, безмерно гордых тем, что изволили родиться в знатном роде. Был бы рядом друг, на которого можно положиться, но таковых нет. И выбрать, считай, не из кого. Мало, ох мало при дворе людей, одинаково пригодных к службе и к дружбе.
Мормагон… Вот он бы мог стать отличным другом. Но вернулся он из поездки в Мшанку совсем притихшим, мрачным, коротко отчитался Беломиру о том, как разместил баженянку и ее спутников в храме, и попросил позволения немного отдохнуть от службы в городском доме. Князь разрешил, хотя хотел задать множество вопросов и о баженянке, и о других гостях стольного града, но… Вестник что твой сундук с секретным замком, не хочет — слова не выпытаешь. А напирать и злить его — себе дороже.
Когда совет завершится, нужно будет посидеть с главным казначеем Велиславом, обсудить крупный займ восточному соседу, ябгу-кагану Хараиму Бекбулатовичу, и возможность трехлетних выплат по частям. Денег в казне лишних нет, но Бекбулатович за последние два года приструнил кочевые племена и дал вздохнуть приграничью — за то ему и почет от Беломира, и особое место в ряду заемщиков.
Рано или поздно все дела будут окончены, и настанет минута, которой он боится больше всего на свете. В комнате, куда нет никому входа, кроме трех человек, лежит Пребрана — его законная супруга, проклятая всеми двоедушница. Ее хриплое дыхание, резкие движения, рот, извергающий потоки грязи… Нескончаемая боль, которую он не может разделить, не может даже осознать…
Князь встряхнул приготовленную с вечера нарядную рубаху, как когда-то в темнице тряс вещи, чтобы выбить оттуда возможных кусачих тварей. Старые привычки — как кожа, не отдерешь от себя просто так. Вот и привычка думать о той жизни, которая могла бы быть у них с женой…
Женой ли? Он еще помнил, как в первую брачную ночь она попросила его подождать. Пребрана боялась, не самого мужа, а мужчин вообще, отдавать тело холодно, без порыва души, ей не хотелось. И он, вопреки всем обычаям, всем советам, уступил: поранил себе палец и показал потом празднующим гостям простыню с поддельной девичьей кровью.