Сердце Рароха
Шрифт:
В полуоткрытом из-за жары окне видны были двое — Студеника без единой нитки на роскошном белом теле и какой-то рыжий подлец с медным оберегом на обнаженной груди, уже почти стянувший с себя штаны. Соперник, склонив голову, что-то ласково нашептывал зазнобе на ушко, та млела, прикрывала томные очи и напоминала позднюю розу, окропленную росой страсти.
Некстати, ох, некстати, пришли в голову боярича эдакие сравнения. Мир поблек, а потом вдруг вернулся и ударил по неверящим глазам с новой силой. Ему стало жарко, за шиворот словно высыпали муравьев кусачих. Оглядевшись, он приметил на подоконнике большой плоский камень, которым, должно быть, прижимали
Рыжий подлец, увлекшись распутными ласками, как раз очень удачно повернулся к окну широкой спиной.
В следующий миг спальню огласил двойной вопль: камень, пущенный меткой рукой Вышаты, угодил прямо в голый зад соперника, тот дернулся и нечаянно ударил лбом прямо в нос купчихе, отчего у нее хлынула кровь.
Благоразумно не дожидаясь других возмущений, Вышата вернулся к забору тем же путем, схватился за веревку и съехал вниз.
— Боги да помилуют нас, что вы наделали, свет-боярич, — Гаркун уже рвал от отчаяния остатки седых волос и бороденку. — Накажут батюшка-воевода вас и меня, коли узнают!
— А ты позаботься, чтобы не узнали, — огрызнулся Вышата и вскочил на соловую, кляня всех на свете баб и всех подлецов-любодеев, которые к ним втираются в доверие.
— Да куда ж вы? — дядька побежал за всадником, все так же причитая и на ходу очерчивая священный круг сразу по кобыле и хозяину.
— В корчму! — рявкнул Вышата, не ускоряя, впрочем, хода, чтобы Гаркуну было не тяжело бежать следом. — Пить хочу!
В корчме Вышату знали все, потому встречали как самого князя, криками радости и приглашениями присесть именно за их столик и отведать наилучшего меда.
— А ну, сдвигайте столы, братцы! — заорал боярич, срывая шапку и швыряя ее об пол. — Эй, корчемщик, разомни длани свои — сейчас начнется такое веселье, что силы тебе понадобятся! Наливай всем за мой счет, да так, чтобы пены было чуть, а меду ядреного — вдоволь в каждой кружке!
Предложение встретили ревом одобрения и свистом. Кто-то захлопал в ладоши, и вскоре аплодировала вся гулящая компания полуночников.
— За кого пьем-то, братец? — взревел из дальнего угла седоусый купчишка, которого почти успели обобрать до нитки сидевшие тут же братья-наперсточники. И сопроводил вопрос громкой отрыжкой. Его сосед справа, молоденький послушник из храма, побледнел и замахал руками перед носом — видно, съел купчишка многовато лука с редькой.
— За тех мужиков, что козней бабских счастливо избежали и всласть погуляли на своем веку, пьем первый круг, милые! — заорал Вышата. — Пьем до дна, или обижусь навеки, знайте!
Шум, который поднялся при эдакой здравице, был поистине оглушительным. В и без того спертом воздухе зала стали попыхивать трубки разных размеров, кое-кто слабосильный уже падал со скамьи хмельной головушкой вниз, а гульбище только разгоралось.
Пили все, изобретая все новые и самые фантастические здравицы, пена лилась на пол, слуги не успевали подносить закуску, корчемщик же по имени Борята, мужик с виду смирный, а на деле — плутище, каких мало, бегал к огромным бочкам с охапкой кружек, после отирал ноющие от напряжения ручищи и радовался прибытку.
Гаркун пытался не дать господину хотя бы выпивать каждую кружку залпом — запрещать же все скверное питие он не смел, хотя очень хотел. Да и как запретишь девятнадцатилетнему молодцу, который одной рукой телегу за передок поднять может?
Голова Вышаты шла кругом; стены то наплывали на него, то отдалялись; гул толпы звучал
то совсем близко, отдаваясь где-то в пятках и седалище, то в какой-то страшной дали, будто с берегов неяви.Вдруг на приблизившейся грязной стене заметил он бегущего усатого таракана и изготовился прихлопнуть его одним пальцем, но… Палец врезался в бревно и от боли Вышата слегка протрезвел.
А потом он поднял глаза на вход и замер, как охотничий пес, сделавший стойку на законную дичь. Прямо перед ним, на пороге родной корчмы, сияя белозубой улыбкой и поправляя рыжие волосы, стоял тот самый подлец, укравший у него и любовь, и мечту, и счастье.
Икнув, боярич поднялся на ноги и сжал кулаки, каждый величиной с добрую тыкву. Дядька, предчувствуя лихо, уже лез через ряды пирующих и что-то кричал, но для Вышаты мир померк и все чувства сосредоточились на единственной цели.
— У-у-убью-у-у-у! — и с ревом матерого быка оскорбленный в лучших чувствах поклонник ринулся на похитителя купеческой женки, дабы стереть его с лица матери-сырой земли.
Когда едва передвигающий ноги Гаркун постучал в родные ворота, Велинег выглянул сразу же. Фонари на углах, щедро заправленные с вечера, давали достаточно света, чтобы рассмотреть ужасный вид старика — ворот рубахи был сорван, как и часть левого рукава, но главное, по ткани расползлись знакомые бурые пятна. А правый глаз Гаркуна украшал свежайший огромный синяк, и кругом шла царапина с засохшими подтеками крови.
Сопоставив это с тем, что недавно Гаркун сопровождал молодого господина в подозрительную полуночную вылазку, Велинег быстро вышел на улицу и расстегнул ножны меча. Но чужаков поблизости не оказалось, как и Вышаты. Зато его холоп трепетал от страха и что-то шептал себе под нос, как скаженный.
— Где боярич? Почему один вернулся? А ну говори все, сучок скрипучий, пока не вытряс из тебя дух! — начальник охраны был зол прежде всего на себя. Зря он поддался на уговоры Вышаты и выпустил его ночью без должной охраны. — Ну!
— Ба… Батюшка Велинег… Не гневайся, смилуйся… — лепет старика стал громче, но связать слова как следует он пока не мог.
— Да говори ж ты, наконец!
— В корчме он… Подрался с залетным молодцем…
— И что? Кулаком тому парнишке заехал? И тебе попало, потому что разнять хотел? Так дело привычное, что ты разводишь тут переполох? — насупился Велинег.
— Так подрался он не кулаками, батюшка Велинег… Сила в нем проснулась страшная, баженецкая — из стен камни выпрыгивать начали, людей сечь, потом столы да лавки трескаться стали, а потом откуда ни возьмись, мишка желтый посреди корчмы возник — на задние лапы присел, передними машет и рычит, аки гром, тут все и поползли на карачках по углам и на выход…
Велинег, приоткрыв рот и схватившись за рукоять меча, слушал — и холодел нутром. Не усмотрели, отпустили юнца глупого гулять на приволье. И догулялся таки, своевольник, позорник!
— А хуже того, батюшка Велинег, тот залетный молодец тоже оказался бажененком, только силу иную применил, все бочки махом вышибло и всех гостей и корчемщика медом да пивом по маковку чуть не залило! А как медведя увидал, зажмурился — и напротив бурого встал большой ящер лазурного цвету, и как поднимет гребень да зашипит, язык раздвоенный высунув! — Гаркун оживился и махал руками, описывая сражение двух буйных юнцов. — Хошь верь, хошь не верь, но оба эти чудных зверя точно к нам из неяви пришли, потому как нет таких на нашей земле, и никогда не было.