Сердце Рароха
Шрифт:
— Женщины не мои, — захохотал Мормагон. — Князю везу да княгине в помощницы. Ты вот что — отведи их в покои Олисавы, там им будет вольготнее, пока я со Златаном о своем побеседую.
— Сделаю, — поклонился Велинег.
Ратша тем временем уже отвязал кожаные створки, распахнул и подцепил их за петельки на борта. Приставил лесенку и протянул руку, чтобы девки не споткнулись на выходе.
— Ой, болит все, — застонала Мира, тяжело сползая с его помощью на твердую почву. — Ой, тошнехонько…
И она бессильно привалилась к борту, прижав ладошку ко рту.
— А мне не тошнится, — Ладка ловко спрыгнула наземь, опершись на протянутые пальцы охранника. — Еще б ехала и
— Надо же, — Весняна спустилась сама, даже не взглянув в сторону Ратши. Отряхнула подол единственного нарядного сарафана, голубого с вышитыми каймами, поправила сползшую с одного плеча белую рубашку. Очелье и коса были уже на своих местах, хоть и хотелось пройтись по-простому. — Одна ненавидит странствовать, вторая рвется в путь. А я вот проехала бы еще версту-другую и конец, до следующего года бы никуда не двигалась.
Велинег с невозмутимым видом выслушал девичьи излияния и поклонился им, как знати:
— Здравы будьте, красавицы. Идемте в женские покои, отдохнете, полежите там, откушаете чего боги послали. Разговор-то у вашего провожатого, чую, будет долгий. Они с хозяином не виделись несколько месяцев уже. А вы, ребятушки, ступайте за сыном моим Вихорко, в караульной вам дадут перекусить и выпить, как положено.
На том все и согласились.
Основная мужская часть дома была двухэтажной, и Вестник уверенно поднялся наверх и прошел знакомым коридором к книгохранилищу. Златан сидел у распахнутого окна в любимом липовом кресле, постукивая пальцем по приставленному удобному столику — на наклонной поверхности, ограниченной выдвижными полочками, лежали свитки с различными донесениями, счетами и прошениями. Увидев Мормагона, он не встал, лишь вскинул бровь и махнул рукой:
— Здрав будь, родич. Как доехал? Не хочешь ли мятной воды со льдом али чего покрепче, например, рюмку перцовочки? Моя Малушка такую делает, у самого светлого князя не найдешь! А к ней-то велю оленью ляжку сырокопченую… Ох, услада уст моих, а не оленинка.
Его карие маленькие глаза под густыми бровями, нос картошкой и широченные усы цвета поздних каштанов с проседью придавали румяному широкому лицу грозный вид. Да и саженные плечи, и руки с бугристыми мышцами намекали, что с наместником-воеводой шутки плохи. В охоте или войне сложно было отыскать более опасного соперника.
Что ни говори, Златан мог быть очень свирепым, когда требовала обстановка, но зато со своими и у себя был само радушие и щедрость.
— А можно всего понемногу… И здоровья тебе, родич, во век века, — Вестник сел в указанное кресло и вытянул ноги. — Ох, староват становлюсь. Раньше мог сутками верхом скакать, да с ветром наперегонки, а нынче… Печально житие человеческое, только войдем в разум — и уж пора на свалку вперед ногами.
— Кому пора? — развеселился хозяин и отложил палочку-писало в особый стаканец, прибитый сбоку к столешнице; в другом стаканце уже лежали чиненые перья, нужные, чтобы писать набело, не не дешевой бересте, а на дорогой коже-телятине. Взявшись за колокольчик, он позвонил два раза. — Тебе? Не смеши, не то лопну, а мне еще доклад князю писать, семь потов проливать над цифирью клятой. Вон смерды и закупы податей почти четвертуху не довезли, и как это объяснять главному казначею прикажешь?
— Какие смерды, небось пригородные? Скоро сбор урожая в окраинных селах и деревнях, а по всему видно, год хороший, довезут, — Мормагона одолевала зевота. Да, возраст и бессонная ночь берут свое, и пусть старина Златан его не переубеждает. — И потом, у тебя мошна набита так, что скоро треснет. Сыну копишь, знаю, да лучше вовремя князю
положенное отдать и милости его не лишиться, чем утаить златник-другой и навлечь его гнев.— Мудр ты, аки змий подколодный, — задумчиво почесал нос Златан. — И то правда, довезут, а не достанет сколько-то, из своих доложу. Князю лучше не перечить… Постой-ка, видел я тут кое-что, не забыть бы…
И он стал перебирать берестяные свитки, морща лоб и что-то приговаривая сквозь зубы.
От нечего делать Мормагон рассматривал полки вдоль стен с сотнями свитков и сложенных вместе восковых дощечек. Были тут и вовсе диковинные книги — каменные таблички с полустершимися письменами на забытых языках. Да уж, затейник этот Златан, сам-то не особо книги жалует, а вот сыну, охотнику до подобных штук, насобирал сокровищницу, князя достойную.
Вестника кольнуло вдруг внезапной завистью: сыну бы и он мог оставить многое. Да вот ни жены, ни наследника нет. И вряд ли будет. Почему? Сам и виноват, упустил ту единственную, с которой сердце взыгрывало, что теперь терзаться зряшно.
Неслышно вошла женщина с опущенными глазами, с красивыми русыми волосами, убранными по-замужнему, но с длинной прядью у левого виска, что означало вдовство.
Поставив тяжелый поднос с угощением и напитками на большой стол в центре комнаты, она встала, сложив руки на переднике и ожидая дальнейших приказаний.
— Ступай, Малуша, — ласково сказал Златан. Служанка поклонилась и так же тихо вышла. — Вот уж кого не отпущу ни за какие коврижки. Не стряпуха, чистое золото, из ее рук и лапоть съешь, не подавишься. Ну что смотришь, налетай. И мне ломоть хороший отрежь да налей мятненькой. Перцовку нельзя, целитель неделю как запретил, подлец, говорит, раз в боку колет, надо поститься. Подери этих целителей Темновид, тьху!
И со смачным плевком, полетевшим, к счастью, не на драгоценный черновик доклада, Златан откинулся на спинку кресла и вздохнул.
Отдав должное всему принесенному, мужчины распустили кушаки и принялись вспоминать все важные события, миновавшие со дня их последней встречи. Особенно интересной оказалась встреча наместника-воеводы с дальней родственницей Бранибора Стоезерского, вышедшей замуж в Гон, но не забывавшей писать сестре и зятю по ту сторону границы. Те ей отвечали и между делом рассказывали, что же при княжеском дворе творится, чем тамошние люди дышат.
— Я тебе вот что скажу, родич, — заключил недолгий рассказ Златан. — Князь Бранибор хорошо помнит ту схватку, что была меж его покойным папашей Гудоном и дедом нашего Беломира, Стоумом. И так же крепенько помнит, что Стоум после победы отнял ту златоносную и среброносную полосу земли, что на юге лежит. Точит его злоба лютая, и ее он своим сынам передал до капельки. Не миновать нам драки великой, зуб дам, не миновать.
И, потемнев ликом, наместник-воевода прижал запотевшую чашу с остатками льда ко лбу.
Мормагон поморщился и допил свою рюмку. Огненный шар прокатился по желудку и заставил закусить следующим ломтем мяса.
Рудники. Один золотой и два серебряных. В них и был корень неизживаемой вражды между князьями. До эпохи завоевания той земли в Сольском княжестве не чеканили своей монеты, завозили чужую. Когда земля перешла к Стоуму, первое, что он распорядился сделать — нарисовать и отлить пробные монеты с его профилем спереди и гербом, пчелой меж двух колосьев пшеницы, сзади. Нечего и говорить, как сильно изменились благодаря этому правила торговли внутри княжества и за его пределами, как возросло уважение к Стоуму — но и страх также. А страх имеет свойство размножаться и пускать корни там, где при другом положении цвели бы любовь и покой.