Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
Позднее, когда я уже бережно вел прихрамывающего Петруху к ожидавшему нас моторному экипажу, он вполголоса поведал мне истинную подоплеку. Никакие это были не казаки. Так, обычная армейская пехтура да спешенные драгуны, кои повадились рядиться в казачье звание ради лагерных послаблений. Случилось сие после того, как мое имя приобрело в Японии известность — сперва как вольного кулачного бойца под прозванием Ханган, а затем и как инженера-артиллериста. Услыхав о таких успехах, многие начальники лагерей вознамерились отыскать среди своих арестантов подобных же лихих рубак. Сулили усиленный порцион да всяческие поблажки тем, кто согласится выходить на арену и тешить местную публику кулачным боем. Вот и вышло, что вчерашние рядовые стрелки пехотных полков в одночасье перекрестились в бравых станичников, всегда готовых помахать
Складывалась поистине анекдотическая картина: в какой бы лагерь я ни пожаловал, повсюду «казаков» набиралось на полнокровную сотню. И почти сплошь — самозванцы. Вывести их на чистую воду с наскока было не так-то просто, особливо раненых. Ни у кого не сыскать ни форменных черкесок, ни папах, ни лампас — остались лишь громкие слова да названия донских станиц, заученные чужими устами. Мне, коренному петербуржцу, мелкие хутора Области Войска Донского неведомы, так что поймать ряженых на лжи не представлялось возможным. Впрочем, я и не утруждал себя дознанием, всецело полагаясь на офицерское чутье. Если верить бумагам, то ныне в японском плену томилось едва ли не больше казаков, чем во всем кавалерийском корпусе, выступившем в Маньчжурскую кампанию!
— Не дело сие, батька, — сердито ворчал Петруха, устраиваясь на сиденье. — Казаками величаются, а сами лба перекрестить толком не умеют. Ни традиций дедовских не ведают, ни воинского устава не чтут…
— Полно тебе кипятиться, брат, — усмехнулся я, похлопав его по здоровому плечу. — Ряженые они, только и всего. Вся их хитрость — выбить из японской казны лишнюю иену на пропитание да пристроиться на работу потеплее. За душой-то у них нет ни ремесла, ни таланта, чтобы настоящую ценность для неприятеля представлять, вот и рядятся в чужие перья. Так они хоть кому-то интересны за счет ореола степной экзотики да этакой мифологической удали. Скажись ты казаком, а еще пуще — пластуном, и глядишь, заработаешь пяток иен на одних лишь россказнях. Одно дело — быть простым армейским Ванькой, коего в траншее разорвавшейся шимозой контузило, и совсем иное — отчаянным терским казаком. Который, дескать, получил смертельную рану в лихом кавалерийском налете, бросившись с одной шашкой наголо супротив стального шагохода. Чуть Богу душу не отдал, да чудом выжил!
— Ну да, батька, тут этаких самозванцев пруд пруди! — горько, но по-светлому рассмеялся казак. — Ох, бать, как же стосковался я по твоим командирским речам! Почитай, как в полон угодил, ни единой родной души не видывал. Уж и не чаял свидеться… Я ж тогда с подбитого броневика на всем ходу сиганул! Кабы не глубокий снег, там бы шею и свернул. А опосля по сопкам петлял, ровно заяц, отстреливался до последнего патрона. Видел… И Егора нашего видел — его японской шимозой прямым попаданием в клочья разорвало. И Ваньку. Ему руки да ноги шрапнелью посекло, кровью исходил, а один черт — кинулся с кинжалом на двоих узкоглазых, что обходить его стали. Сцепился намертво, одного насмерть зарезал, да на том и сам полег — второй жандарм его в упор застрелил.
— Тебя-то как скрутили? — тихо спросил я, бережно помогая Петрухе вскарабкаться на заднее кожаное сиденье моторного экипажа.
— Да как обыкновенно в плен берут? Врать тебе не стану, батька, не смогу потом в глаза твои смотреть, ежели сбрешу. Отстреливался из-за камней, а как их кавалерия меня в клещи взяла да патроны вышли — так и сложил оружие. На этапе бежать удумал, покеда на пароход до Японии не погрузили. Да только конвойные пулю мне в ногу всадили, покуда по кустам уходил. Меткие, черти, того не отнять, — он криво усмехнулся и хлопнул себя по искалеченному колену. — Бегун из меня теперь никудышный, хожу с клюкой, ровно столетний дед. Батька, век не забуду, что из лагеря вызволил, да только не работник я нынче. Я ж отроду только и умел, что шашкой махать да в седле держаться. А с этакой ногой в кавалерийскую атаку не пойдешь. Местные лепилы мне кость, почитай, по кускам собрали, а все одно — не строевой я больше.
— Ты, Петр, разговоры эти упаднические брось, — строго осадил я его и покосился на замершую спину Кэндзи. Уж не знаю, разумел ли мой шофер по-русски, но оставалось уповать, что нет. — Я тебя не для того из-под замка вытребовал, чтобы ты мне грядки полол да навоз кидал. Мне толковый помощник до зарезу нужен. Я нынче в делах
по горло увяз. И Главное артиллерийское управление с меня чертежи требует, и на фортификационные работы меня подрядили, да еще и усадьбу с дворовыми на шею повесили — ума не приложу, когда самому-то дышать. Хлопот выше головы. А тут еще надобно верный отряд сколотить. Пластунскую команду особого назначения, чтобы деликатные вопросы решать, в обход официальных каналов.— Батька, что-то ты сам на себя не похож, — Петруха вдруг хитро, совсем по-старому прищурился. — Не ты ли, бывалоча, всякую канцелярскую да интендантскую волокиту на других спихивал? Искал меж солдат унтера порасторопнее да на него все бумажные дела вешал? Бать, а назначь ты меня своим ординарцем, али доверенным лицом! Я тебе и в усадьбе порядок наведу, чай, не дурак деревянный. И с вербовкой охотников подсоблю. Выпиши мне открытый лист от своего имени, а я уж сам по острогам прокачусь, поищу настоящих рубак. Ежели наших казаков не сыщется, так я из армейской пехтуры ребят покрепче да посмышленее отберу. Глаз-то у меня наметанный!
— К армейской пехтуре у меня веры нет, — холодно и брезгливо процедил я. — Брехливы, ленивы, а сверх того — зачастую мнят себя невесть какими стратегами, будучи на деле сущими олухами.
— Так ведь и меж нашего брата казака эдаких пустозвонов хватает, — философски пожал плечами Петруха.
На том мы с ним и порешили. По возвращении в усадьбу я велел трубить общий сбор и, выстроив дворовую челядь во фрунт, торжественно представил им Петра как своего личного ординарца и доверенное лицо. Отставной конюх Итиро несказанно обрадовался прибытию еще одного служивого человека — местные батраки уже вконец извели его глупыми расспросами касательно воинской дисциплины. Теперь они могли донимать еще и моего казака. Да только Петруха, хоть и успел нахвататься по верхам восточного политеса, сам ему следовать отнюдь не спешил. И, как всякий истинный солдат, вырвавшийся на волю, первым делом захромал на поварню — проводить строгую ревизию котлов да искать, чем бы набить тощее брюхо.
Я распорядился отвести ему покои на господской половине главного дома. Следом, уединившись в кабинете, набросал доверительное письмо, скрепив его своей размашистой подписью. Личной сургучной печати я пока не завел, но для пущей важности присовокупил к бумаге депеши сановника Ямадо, а в придачу вручил Петрухе те самые наградные часы с императорской хризантемой. По местным понятиям сие означало высшую меру доверия — эдакая неоспоримая верительная грамота.
Впрочем, тут нечему было удивляться. Мы с этим казачонком полгода бок о бок смерть в лицо видали. «Батькой» он меня кличет оттого, что рос круглым сиротой — всем миром, почитай, станицей вскормленный. Матушка его в горячке при родах преставилась, а родной отец сгинул в дальнем походе, когда мальцу и года не исполнилось. Вот и вышло, что на войне я заменил ему если не родного отца, то старшего наставника. Я относился к нему по-отечески тепло, хоть в сыновья он мне по годам и не годился. Зимой ему едва минуло двадцать годков, тогда как мне лишь в грядущем ноябре пойдет тридцать восьмой. Я вслух сыном его никогда не называл, но душой парень прикипел ко мне накрепко.
Надобно признать, месяцы японского плена изрядно переменили его. Все тот же по-юношески сухощавый, жилистый, но теперь дочерна прокаленный азиатским солнцем. Высокие скулы обтянуты кожей, а глубоко посаженные, цепкие серые глаза смотрят тяжело и пронзительно, делая его лицо куда старше своих лет. Правую щеку наискось пересекает белесый шрам от сабельного удара. Острижен под скобу, но на лбу вечно топорщится непокорный казачий чуб.
Вспомнилось, как однажды, распивая казенный спирт на привале, он обронил фразу, крепко запавшую мне в душу:
«У иных батька за спиной стеной стоит, а у меня — токмо Господь Бог да верный карий конь. Коли суждено в чужой земле буйну голову сложить — пусть станица знает, что Петруха врагу спину не казал, а грудь под пули подставил.»
Золотой парень. Храбрый, смышленый и душой чистый. Видит Бог, я всем сердцем рад, что он уцелел в этой маньчжурской мясорубке.
Однако ж, неотложные дела не позволили мне долго предаваться воспоминаниям да вести праздные беседы. Спешно отобедав и оставив Петруху обживаться на новом месте, я велел заводить моторный экипаж и отбыл с инспекцией на участки, где наши с Итиро рабочие артели спешно возводили линию обороны.