Раб
Шрифт:
Ему поручили командование семью сотнями новобранцев на самом опасном участке границы. Он принялся спешно обучать солдат, но эти меры запоздали...
...Их было несколько тысяч опытных в завоеваниях солдат против семи сотен молодых ребят, не умеющих держать меч в руках. Ксантив послал гонца в столицу и начал трудное отступление, борясь за каждый шаг.
Ему так и не пришлось узнать, подоспела ли подмога. Он привык без трепета смотреть в лицо смерти, он без труда гнал от себя мысли, что он слишком молод для гибели, но его ждала участь, в его понимании более худшая. Раненый, он попал в плен. Закованного в цепи и с широким ошейником раба, его бросили в затхлый корабельный трюм...
Самым трудным было не сойти с ума. От ярости кружилась голова, он не мог поверить в то, что перестал быть человеком, что
Палящее солнце южных городов, дороги, по которым в облаке раскаленной пыли гнали скованных рабов... Спина и ноги Ксантива были располосованы бичом, каким погоняют быков. Глядя на своих товарищей по несчастью, уже смирившихся и покорных, он негодовал еще сильнее. Он - человек, он образован и обладает многими достоинствами, в конце концов, он просто мыслящее существо и только на этом основании не может быть вещью! Да только кто из свободных об этом задумывается?
Шумный, грязный, портовый невольничий рынок... Ксантив бежал в первую же ночь и к восходу солнца, измученный, он вновь был в липких лапах перекупщиков. По закону беглый раб должен быть повешен в назидание остальным, и это было бы лучше для Ксантива, но он опять остался жив.
И вновь - пыльные дороги, рынки, окрики и свист бичей погонщиков, дощатые позорные помосты... Ксантив неизменно привлекал внимание молодостью и отличным сложением, но купить его никто не стремился. Он был настолько силен, что мог бы не один год проработать в каменоломне, но его цена была слишком высока для такой работы. А затем покупатели обращали внимание на исхлестанные бичом плечи, на кровоточащие ссадины под браслетами кандалов, на утяжеленные втрое против обычного цепи, на дикий блеск синих глаз. Замечали - и брезгливо оттопыривали нижнюю губу: "Строптивый. И даром не нужен."
Постепенно Ксантива перестали выводить на помост вместе с остальными рабами. Он сидел в сарае, зверея день ото дня, обрастая бородой и все прочнее забывая, что когда-то был человеком. Он действительно стал животным, но не скотом, а диким зверем, пойманным и посаженным в тесную клетку. Он люто ненавидел всех свободных, разгуливавших по невольничьему рынку, и любопытство его стало звериным.
В один из особенно жарких дней он из сарая услышал спор и мгновенно нашел достаточно широкую щель в стене, позволявшую ему следить за происходящим. Маленький человечек в одежде, скромной по покрою, но из дорогой ткани, со сморщенным красным личиком и высоким пронзительным голосом, он с явным удовольствием бранился с хозяином Ксантива. "Это - товар?!
– верещал он.
– Да от их вида все собаки разбегутся!" Он громко расписывал "достоинства" рабов, не давая продавцу вставить ни слова, на его крики сбежался едва ли не весь рынок. Зеваки хохотали, обступив спорщиков, человечек уже начал подпрыгивать и брызгать слюной в азарте. "Мне нужен красивый раб, это ты понимаешь? Кра-си-вый! молодой, сильный, здоровый! А ты что мне предлагаешь? Что это за выставка уродов?" - "Ладно, есть у меня красивый!" - не выдержал продавец.
Воля Ксантива не была сломлена, а вот разум... Ненависть сделала его безрассудным. Завсегдатаи рынка приоткрыли рты, предвидя потеху: Ксантив всегда бешено вырывался, не помогали никакие цепи. Его выволокли на помост, покупатель несколько секунд ошарашенно смотрел на него. "Ух, ты, неукротимый какой, - в его голосе послышался интерес.
– Что это за чудище?"
Ксантив понял, что сейчас будет продан. Кровь ударила в голову, четко очерченные ноздри затрепетали от гнева. Он - человек, им нельзя владеть, он родился свободным и никогда не станет послушным орудием... Как Боги допускают, чтобы люди торговали себе подобными?!
Покупателя не смутил полный ненависти взгляд Ксантива. Он принялся торговаться, Ксантив не прислушивался к торгу. Как это унизительно, отвратительно - слышать, как спорят о твоей цене... Сердце тоскливо сжалось, блуждающий поверх голов взгляд вдруг выхватил из толпы знакомое до боли лицо. Арат! Ксантив воспрял духом - не может быть, чтобы из-за
мелкой обиды старый друг бросил его в такой беде. Да и закон Энканоса не позволял воспитанникам отказывать в помощи друг другу, сколько бы лет ни прошло и где бы они ни встретились.Он бессознательно шагнул по помосту, цепи тяжело зазвенели. Их глаза встретились, и выражение лица лощеного вельможи не изменилось. Неужели он не узнал его? Ксантив выкрикнул его имя во всю мощь своих легких, но... Рядом с Аратом стояла молодая женщина - его жена. Она что-то горячо говорила мужу; глядя Ксантиву в глаза, Арат ответил ей - и Ксантив разобрал слова по движениям губ.
"Среди моих друзей нет рабов"...
У Ксантива потемнело в глазах. Последняя безумная мечта была жестоко обманута. Арат мог только пальцем шевельнуть, и Ксантив вновь стал бы более вольным, чем птица в поднебесье. Но Арат... Друг детства, верный товарищ юности... Сколько раз Ксантив поддерживал его в трудные минуты в Энканосе, сколько раз он приходил ему на помощь позже... Сейчас только Арат мог вернуть другу права человека, от него зависела судьба Ксантива, но он отрекся. Арат не пожелал выручать Ксантива, он был очень доволен тем, что его соперник втоптан в грязь и никогда больше не заставит его держаться в своей тени.
Арат уходил, горделиво подняв голову. Медленно, мелкими чинными шажками, как положено царедворцу. Его жена непрестанно оборачивалась, в ее глазах стояли слезы. Ксантив неотрывно смотрел в затылок Арату тяжелым взглядом, но тот уже забыл об этой случайной встрече... Он равнодушно отвернулся, он был свободен, и он отнял надежду стать свободным у Ксантива...
...Писец закончил пересчитывать монеты.
– Здесь ровно сто и сорок монет, - объявил он.
– Это две трети от долга.
Керх подтолкнул вперед Аврелия. Оглянувшись с некоторой робостью на Лакидоса, мальчик сказал:
– Ксантив, по закону ты должен быть обращен в рабство на три года. Твой долг погашен на две трети, и ты будешь носить знак раба только год, начиная с этого дня. Благодари царя за его милостивое решение.
Это была привычная формула. Все решения царя считались милостью, даже если он приговаривал к смертной казни. Ксантив подошел к трону, опустился на одно колено, склонил голову. А затем смело и открыто взглянул в глаза Керху.
– Это настоящая милость, царь.
Они смотрели в глаза друг другу - спокойно, без вызова или раздражения. И еще один взгляд Ксантив чувствовал всей кожей. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто удивлялась - почему она раньше его не видела?...
* * *
Сильные жеребцы ровной рысью несли двух всадников по пустынной дороге. Так повторялось каждое утро, путь для верховой прогулки всегда выбирала царевна Илона, Ксантив держался чуть позади.
Он мучительно жалел, что не может носить крылатый шлем, не позволяющий видеть выражение его лица. Как трудно было сохранять самообладание в ее присутствии... А сопровождал он ее почти повсюду.
Все изменилось. Побеседовав с Лакидосом, Керх принял решение отдать сыновей на обучение в Энканос. Трогательным было прощание с мальчиками, когда они уезжали с Лакидосом; Аврелий мужественно прятал слезы, Найрам требовал у Ксантива обещания приехать в Энканос, как только он получит свободу. Ксантив не мог обещать этого - по условиям Храма мальчики, помнившие свою семью, не меняли имен, но и не имели права видеться с родными и прежними друзьями. "Свободен только одинокий." Их учили сохранять силу духа в одиночестве.
А девочкам не нужна была забота воспитателя-мужчины. Фактически, Ксантив и раньше занимался детьми только из-за мальчиков. Теперь они уехали, а он охранял царевну Илону... Он ночевал в маленькой комнатке рядом с ее покоями, на его бедре вновь висел короткий меч - ему доверяли настолько, что разрешили носить оружие. У него был иной статус - не столько раба, сколько слуги. И бронзовый ошейник был заменен широким серебряным браслетом на левой руке, больше напоминавшем налокотник.
Он боялся сказать хоть слово в ее присутствии - боялся, что его голос дрогнет. Он был рад, что этикет предписывал ему постоянно держаться позади нее - так она не видела, что он любуется ею. Она была совершенна, как сошедшая с небес богиня, и так же недоступна. Мыслимо ли - мечтать о ней?! Он сам себе не сознавался, насколько сильно он любит ее.