Чтение онлайн

Тут дальнейшие рассказы разнятся. Потому что не все слышали и не все поняли, когда к онемевшему от событий Барыге подскочил маленький шустряк Воробей, бледный, как голубь, и, тыча ему пальцами в лицо, заорал, брызжа слюной:

– Ты! Ты!

– Ты! – сделал ему пальцами растопырку в лицо мощный банкир.

– Ты! – опять завизжал Воробей. – Беги, твоего убивают сына.

Барыга невидящими глазами поглядел на авансцену перед памятником, где здоровяк молотил по барабану ногами, и тихо сказал Воробью:

– Ты. Я тебя задавлю.

– Я тебя сам придушу! – завизжал бесстрашный Воробей. – Сына твоего добивают.

Барыго опять

огляделся кругом красными глазами, и из него вырвался жуткий бычий вой.

Что было дальше, присутствовавшие на разборке описывают разными, доступными им словами, потому что все, кто только что заполнил сценку наверху неправильно сбитой трибунки, скатились с нее, и судьба одного из них, грузчика или бывшего автослесаря, неизвестна и поныне. Скорей, он просто постарался срочно смешаться с землей и асфальтом, обгоревшими спичками и пустыми пачками сигарет. В образовавшуюся тишину к подножию трибунки неслышно подошла женщина, укрытая грязноватой лисой, и тихонько промолвила:

– Гафонов. Скажи что-нибудь хорошее.

Гафонов поднялся во весь рост, поглядел на Эвелину и на окровавленный стилет, магнитной красной стрелкой указывающий на него, и, будто призывая тишину, поднял руки. Потом он упал на колени и сказал в свой микрофон:

– Спаси и помилуй, пресвятая Богородица.

Вновь посмотрел на Эвелину, стоящую молча и тихо. Потом глянул, что расположился он лицом к монументу, переполз угол на коленях, обратился к народу на площади и сказал, а потом запел странным, нецерковным голосом:

– Спаси и помилуй, пресвятая Богородица. Спа-си-и…поми-и-лу-и, пре…

Несколько попиков выбрались на авансцену, учуя божественное, и тихонько, темным клобучком собравшись у поднятого другого микрофона, серебряными хоровыми голосами затянули церковную песню. Да такую душевную, теплую и святую, что многие прослезились и оттаяли. Тихо, под песню, и еще другую – такую же звонкую и чистую, развернулись многие люди и толпой, разными группами и отдельными светлыми лицами потянулись к собору, по дорожке, постоянно подправляемой служками, мимо жестяных роз и бумажных маков, укрепленных по обочине на щитках. Так и закончился удивительный торжественный митинг и планировавшийся концерт, и редкие мелкие начальнички, кучившиеся группкой на пустеющей площади, молча разводили руками.

Единственно, о чем всколзь еще следует сказать и что было всеми выпущено из вида, так это – в самом начале событий к небольшому худенькому старичку, грустно стоящему поодаль от начальников, подошел чужой, из другого города командировочный в мятой шляпе, валявшейся, видно, и в луже, и сквозь зубы сказал:

– Отводи своих крикунов, Ильич. У меня за углом батальон горных стрелков с полным комплектом. Перестреляю твоих орлов, как вальдшнепов.

К Ильичу тогда, по его знаку по очереди, стараясь не встретиться, подбежали Артур и Альберт и, получив указания, молча строевым шагом отправились к буйствующим группам – приднебугским бузотерам и бойцам держащегося в тени заборов " Боеотряда". Те враз примолкли и примкнутыми рядками стали сворачиваться.

– Что? – со слезой на глазах спросил Ильич. – Опять я продулся!

– Надоел ты всем, – процедил командировочный, и, уходя, бросил. – Если б не заслуги…Пойдешь ветеранов возглавлять.

Надо сказать, что этими выступлениями отдельных трудящихся светлый майский день, конечно, не окончился. Везде в эти часы, а потом и позже, и совсем поздно, до самой ночи в городе плясали, бузотерили, весело

и отчаянно немножко дрались и выпивали, у кого что припаслось. Все-таки первомай это такой праздник – хороший.

Кругом особенно многие пускали петарды, которые то, взмывая вверх, распускали над городом павлиньи хвосты, то хлопались на земле в руках неумелых бомбардиров – изображали глубокое вулканическое прошлое планеты. Географ с трудом поймал ближе к ночи отчаянного любителя сшибить праздничную деньгу и теперь в его кургузой машинке подъезжал к темному особняку на окраине.

Долгие часы перед этим провели они вместе с ребятами Кабанчиком Димкой Хорьковым и Краснухой в сером больничном коридоре. Мимо, молча хмурясь, проходили врачи, всем своим видом предъявляя ненависть к работе в цветущий праздник. Кабан сидел на скамье, уткнувшись в угол, и безучастно смотрел на тетку-уборщицу, нарочно возившую тряпкой по его грязным ботинкам. Наконец, ближе к сумеркам, вышел из дверей доктор в голубом халате с вензелем на кармашке, подошел к географу и потер переносицу, задев и скосив крахмальную шапочку на лоб.

– Вы кто больному? – спросил.

– Он нам учитель, – тихо ответила девочка, поднявшись. – Географии.

Медик покачал головой:

– Не ездите сюда. Звоните. Бесполезно, – сообщил. – Скажут "без изменений" – значит все хорошо.

И ушел. Арсений поехал с ребятами к Кабанку домой, чтобы проводить. В кургузой комнатенке, где, казалось, пропиты были и стены, парень, не раздеваясь, улегся на топчан. Рядом, на трехногую табуретку уселась рассудительная Краснуха.

– Вы, дядя Арсений, ехайте отдыхать. – сказала она голосом сестры милосердия. – Я тут покемарю возле Кабанка.

– Как ты, Дима? – спросил географ, наклоняясь к хлопцу.

– Никак, – сообщил паренек. – Всю жизнь я его не терпел…А он мне гитару покупал вместо водки…

– Иди, дядя Арсений, – повторила Краснуха. – Все путем. Я ему добыла одну атлантическую историю про морской город. Сейчас расскажу.

И географ уехал и запрыгнул, подбежав и задохнувшись, на последний автобус в центр.

Павловский особняк потонул в темноте, ни одно окно не горело. Арсений протопал вслепую по знакомой дорожке и стал шарить звонок, чтобы сообщить о своем приходе в добропорядочный дом. Неожиданно дверь открылась и служка-старик впустил Арсения.

– Это хорошо, что припозднились, – проворчал старичок. – Идите вон к нему в трубу, меня-то совсем не слушают, – и кивнул головой наверх.

Павлов сидел в мансарде, с трудом сохраняя равновесие в удобном кресле напротив телескопа. На столике рядом лежала почти пустая бутылка коньяка и разбитый фужер.

– Э, кто приехал! – приветствовал Теодор посетителя ватным языком. – Ни одного черта не видно, хоть один черт сподобился навестить полудохлого Павлова.

– Я к Вам, Теодор Федорыч, по делу, извините уж. За советом.

– Не извиню. Пока не выпьешь. Ко мне? К такому? За советом. А глупей…Осе…ний Ф…мич, ничего не придумалось. Как скажешь. Тогда тяни меня, товарищ, в умывальню напротив. Есть ради чего выто… выпо трошиться.

Полчаса провел адвокат над унитазом, над раковиной и в ванной и появился с бодрой улыбкой на бледном, как аллюминиевая кружка, лице. Он смахнул недопитую бутылку и обломки бокала в мусорную корзину, открыл шкафик и с сожалением поморщился:

– Еще одна, зараза. Тебе отдам на майский сувенир: "ХО Бисквит". А иначе вылью, не отказывайся. Стой-ка, сейчас звякнем.