Призовая лошадь
Шрифт:
Кто-то предложил, чтобы девицы из «Бурлеска» показали свое искусство. Поднялись две: одна испанского вида и влюбленная блондинка.
Синеватый свет пятнал фигуры девиц, струился по их плотным ногам и массивным грудям. Мерседес снова подсела ко мне. Она была не в духе и, чтобы меня позлить и заставить поревновать, принялась переглядываться с пялившимися на нее мужчинами. В комнате стало совсем тесно из-за двух великанш, которые в такт танцевальным движениям стали раздеваться, швыряя части своего туалета в гостей, под их животные вскрики. Теснота, опасная близость зрителей, частые столкновения друг с другом, вызывавшие хамское хихиканье, — все это, казалось, побудило танцовщиц внести поправки в свои привычные номера, от которых публика пришла в неистовство. Смуглая, стоя в углу без юбки, в одних черных чулках и белом эластичном поясе, с грудями наружу и с гривой спадающих на лицо волос, стала сладострастно извиваться всем своим мощным телом, как бы имитируя высшее наслаждение. Не отставала от нее и блондинка. Но, в отличие от подруги, блондинка решила разыграть комедию стыдливости, что в создавшейся атмосфере подействовало на гостей подобно электрическому току. Высокая, дородная и белокожая, она повернулась к нам спиной и принялась едва заметно вибрировать мускулами и округлостями, изображая
В этот кульминационный момент внимание отвлекла демоническая группка: в противоположном углу жокей, приятель блондинки, смуглый изящный мужчина, возлежал на коленях Чарли, миниатюрного пирожника, который нежил его, как ребенка, а сидевший рядом на полу мистер Гамбургер в невероятном возбуждении впился в них сладострастными глазами. Они казались двумя карликами, двумя зачарованными подростками. Их руки переплелись: смуглые, узловатые — жокея и белые, волосатые — поваренка. Что нашептывал Чарли на ухо жокею? Я не мог ни слышать, ни даже вообразить. Я видел только круглую его мордашку, кокетливые голубые глазки, тонкий рот, то приближающийся, то удаляющийся от дружка, а жокей в это время неопределенно улыбался и не отрывал взгляда от своей блондинистой подруги, которая продолжала сладострастные движения, почти запрокинувшись спиной на пол. Вдруг, словно откликаясь на тайный призыв своего спутника, она обернулась и посмотрела в его сторону. Жокей спрыгнул с колен Чарли и нечаянно угодил ногой в лицо мистера Гамбургера. Но было поздно. Блондинка все видела и, не обращая внимания на собственную наготу, с грубыми проклятиями накинулась как тигрица на обоих карликов. Она упала на них всей своей внушительной массой, повалила на пол и начала избивать, кусать, царапать и поносить последними словами. Никто не вмешивался. Наоборот, пьяные гости обступили злополучное трио, чтобы полюбоваться животной расправой. Мерседес вцепилась в мою руку. Ей было интересно и страшно. В разгар свалки за окно выпал проигрыватель. И тогда же, силясь разнять борющихся, я обнаружил Куате, лежащего на обеденном столе словно распятие, без кровинки в лице, вдребезги пьяного.
Безобразие кончилось на рассвете. Пол был устлан телами — следы вчерашней бойни. На кухне, за столом, пили черный кофе блондинка и ее жокей. Густой неподвижной пеленой висел табачный дым. Из окна, выходящего на улицу Тэйлора, доносился неясный грохот трамваев и шуршание автомобилей. Временами завывала портовая сирена, приглушаемая туманом и дождем. Мы с блондинкой быстро нашли духовную близость и принялись весело болтать. Мерседес больше не сердилась. Жокей послушно терпел ласки своей подруги, которая не переставала одновременно при этом тараторить, порой впадая в тон мамбо, порой в высоко элегический. Занятная женщина, сумасшедшая немножко, но незаурядная! Руки ее были несравненной красоты, странно контрастирующие с потасканным лицом, с темными кругами под глазами, морщинками, забитыми пылью, и могутностью округлых плеч. Мне нравилось смотреть на нее, склоненную над крохотным жокеем — если бы они стали рядом, то он едва бы достигал ей до пупа, — всю такую белую, такую нежную.
Среди танцовщиц «Бурлеска» попадаются любопытные экземпляры: известен, например, случай с цыганкой Розой, детективные романы которой ни в чем не уступят самым запутанным и ужасным фантазиям мастеров этого жанра. А деревянные скульптуры Мелиты Вислозадой? Эти танцовщицы — как, впрочем, и некоторые другие — начали с выступлений на эстрадных подмостках, но затем сумели реализовать настоящее свое призвание, долгое время находившееся под спудом. Блондинка, не равняясь с ними ни в талантах, ни в репутации, обладала тем не менее одной особенностью, которая отличала ее от подружек по ремеслу и благодаря которой на афишах Сан-Франциско, Лос-Анджелеса, Окленда и Сиэттла ее номера подавались как исключительные.
Оригинальность заключалась в том, что, обнажаясь, она одновременно читала лекции. В то время, как ее коллеги расставались с интимными частями своего туалета под звуки музыки, будь то румба, вальс или фокстрот, наша приятельница выбирала для стриптиза специальную тему в согласии с вкусами аудитории. В Лос-Анджелесе, например, она раздевалась под лекцию «Секс в кровавых жертвоприношениях ацтеков» и выходила на сцену в костюме индейской принцессы. В Сан-Франциско, где большинство публики составляют солдаты и матросы, она сопровождала стриптиз лекцией на тему «Половая гигиена с демонстрацией на сцене». Представляя танцовщицу, конферансье титуловал ее «доктором», и она появлялась на сцене в белом халате и массивных черепаховых очках, со шприцем в руке и в сопровождении других танцовщиц, одетых медицинскими сестрами. В глубине сцены высился операционный стол и стояло зеркало, позволявшее видеть пациентку в профиль. В Оклендском театре, посещаемом университетскими студентами, людьми буйными, саркастическими и напичканными, всякого рода новыми идеями, она должна была напрягать воображение, чтобы сочинить такие лекции, в которых юмор и цинизм тонко соединялись бы с чувствительностью. Там ее любимыми темами были: «География наслаждения человеческого тела», «Советы, как пробудить и сохранить любовь новобрачной», «Тридцать пять способов обниматься и искусство бить, кусать и щипать», «Похвальное слово великанам» и «Похвальное слово коротышкам». Из этого последнего она процитировала мне той ночью отрывок, который я постараюсь воспроизвести, понятно, не в точных ее словах и выражениях, — ибо они невоспроизводимы, — но, по возможности, пытаясь передать смысл.
— Мне нравятся мужчины маленького роста, — начала она, набирая дыхание для пространного монолога, — потому что все, чем они располагают, мало по своей природе, и они увеличивают его усилием воли и напряжением духа. Если у них длинный нос, это признак того, что мужское начало у них тоже развито сильно. Маленькие мужчины нравятся мне потому, что их агрессивность — высшего порядка, рожденная в борьбе с самим собой и выкованная в победе над собой. При детской фигурке они во всем остаются настоящими мужчинами. Мне нравится прижимать их к груди, ласкать и нежить, зная, что в нужный момент эти дети превращаются в отцов. Ай, папочка! Ай, ненасытный, блаженна твоя обладательница! — И тонкими пальцами она ерошила волосы своего жокея, заходясь при этом от смеха так, что тряслись ее груди и живот. — Мне нравятся маленькие мужчины потому, что они будят во мне нежность… Маленькие мужчины всегда неожиданны, настойчивы, импульсивны, ревнивы, пылки и повелительны. Они ранят глазами убийцы и наказывают железным кулаком. Но любовь большой женщины всегда их смягчает и превращает в покорных детей. Мой маленький мужчина дополняет
меня и ублаготворяет. Да и как может быть иначе? Он прогуливает меня по улице, словно капитан, ведущий корабль. Я веду его в танце, будто девочка, танцующая со своей куклой. Он знает индусскую пословицу: «Нет ничего, в чем бы женщина могла отказать маленькому мужчине…» Он обнимает меня, как обнял бы мир. Спит рядом так, будто бы родился из моего ребра, а не я из его. Чего еще может, требовать женщина от своего мужчины? Верности? Маленький мужчина всегда остается верным рослой подруге, которая им владеет; он никогда не бросит ее, ибо с самого рождения носит в себе страх перед возможностью бродить одному по дорогам жизни, перед возможностью затеряться в этих странствиях. Господь бог создал маленьких мужчин для больших женщин, и в этом противоположении заключается тайна жизни. Лежа в постели, большая женщина смотрит поверх плеча маленького мужчины и, получая наслаждение, может всласть любоваться небом. А маленький мужчина испытывает наслаждение, уткнувшись головой под сердце или в живот подруги, вспоминая, чему он обязан своим появлением на свет. Это для него стимул для дальнейшего воспроизводства…Блондинка говорила спокойно, не повышая голоса, нежно поглаживая своего заснувшего жокея. Из присутствующих только я с любопытством выслушал необычный ее панегирик. Остальные спали, утомленные бессонной ночью.
Марш портовых грузчиков
Взяв Мерседес за руку, я повел ее к выходу, осторожно ступая на цыпочках, чтобы не потревожить спящих на полу гостей. Ледяной рассветный воздух словно спеленал нас сырой простыней. Я чувствовал, как тесно прижалась ко мне Мерседес. Мы спустились по Пасифик к Бродвею. Мостовая, покрытая сырой патиной тумана, поблескивала, как старинная бронза, и бледно-желтые нимбы уличных фонарей, разбухшие от водяной пыли, множили на тротуаре наши черные силуэты. Мы шли короткими шажками, смешивая свое дыхание с туманом. Китайский городок с его бумажными украшениями, омытыми влагой, и стенами, исполосованными белой известью и смолой, смахивал на парусную бригантину, выплывавшую из морской дымки. В подвальных складских помещениях слышались какое-то неясное шуршание, какая-то возня. Судя по всему, начинался рабочий день. Перед рынком сгружали огромные ящики с салатом. Китайцы в шерстяных свитерах и темных шапочках часто останавливались покурить или погреть руки, которые они запихивали себе под мышки. Взрезая воздух резкой сиреной, промчалась полицейская машина. За ней, разбрызгивая жидкую грязь, вторая, третья.
— Боюсь, что в порту потасовка, — сказала Мерседес. — Рабочие все еще бастуют…
Забастовка действительно продолжалась, и население Сан-Франциско, казалось, не придавало ей никакого значения. Без забастовок портовых грузчиков Сан-Франциско был бы уже не Сан-Франциско. Они составляют как бы часть его приятной местной традиции… приятной, понятно, для тех, кто в забастовках не участвует. Для трудящихся местный колорит — это колорит нищеты, насилия и злоупотреблений. Борьба велась тройная. С одной стороны выступали рабочие, которых возглавлял Гарри Бриджес, именно их профсоюз сумел покончить с эрой гангстеров и системой вымогательств, заключавшейся в том, что рабочий вынужден был отдавать часть заработка наемным убийцам и бандитам — под угрозой потери места. Но возник еще один профсоюз в системе Американской федерации труда, руководство которого рассматривало Бриджеса как слишком левого и революционного. Во главе его стояли лидеры, не имевшие ничего общего с рабочими, зато имевшие крупные счета в банках; они путешествовали в личных самолетах, ораторствовали в Вашингтоне на пышных обедах и ужинах и останавливались в самых фешенебельных гостиницах. Наряду с двумя этими объединениями имелось еще одно, созданное судоходными компаниями, мощными консорциумами, наполовину североамериканскими, наполовину иностранными, в которых соседствовали и честный промышленник, и ловкий мошенник-миллионер, и международный пират. Руководство осуществлялось через многочисленные агентства, разбросанные буквально повсюду, начиная с Панамы и Тайваня и кончая Грецией, Италией и Африкой. Эти три силы вели между собой борьбу не на жизнь, а на смерть; широкая публика не подозревала о жестокой борьбе до тех пор, пока забастовки не парализовывали порт и пока острые столкновения рабочих и штрейкбрехеров не вызывали появление полиции с ее ударными отрядами, слезоточивыми гранатами и дубинками. В таких столкновениях Марсель всегда принимал самое деятельное участие. Вот чего страшилась Мерседес.
— А отцу-то твоему какого черта встревать во все эти распри? — спросил я, заранее предвидя ответ.
— Странный вопрос! Неужели ты сам, работая на причалах, мог бы оставаться в стороне? Пошел бы на то, чтобы какой-нибудь бандит отобрал твое место и отдал его своему сообщнику? Позволил бы уволить своего товарища лишь на том основании, что какому-нибудь наемному шпику взбрело в голову обвинить его в заговоре и саботаже? Отец мой принадлежит к тем людям, которые не останавливаются на полпути. Если он примыкает к забастовке, то всегда стоит в первых рядах, подставляет свою грудь за других, вот почему я так боюсь. Всегда-то ему достается больше всех.
— Почему бы ему не поменять профессию?
— Чтобы потом еще и еще раз менять? Стоит однажды позволить сесть себе на шею, поступиться своей независимостью — и ты безнадежно покатишься по наклонной. Хорош бы он был, если б согласился на роль приспешника этих бандитов!
Несмотря на мою любовь к Мерседес, слова ее не произвели на меня должного впечатления. Я уходил от серьезного разговора, как уходит рыба из сетей сквозь крупные ячейки. Я чувствовал, что Мерседес говорит искренне, что мысли эти внушил ей отец, что пример его жертвенности за общее дело сам по себе весьма красноречив, но внутренне я оставался ко всему этому глух.
В пансион мы пришли около шести часов утра. Я поднялся к Мерседес в надежде хоть немного у нее посидеть. Еще на лестнице мы услыхали какой-то гул, несшийся из столовой: возбужденные голоса, грохот передвигаемой мебели, чего обычно в такой ранний час не случалось. При входе в коридор мы столкнулись с компанией грузчиков, которых раньше я никогда не встречал. Они шли озабоченные, по их лицам струился пот, куртки и брюки были заляпаны грязью. Грузчики прошли мимо, не поздоровавшись. Столовая преобразилась. Сейчас она походила на пункт первой помощи. Скамейки были составлены попарно так, что образовывали некое подобие носилок. На столах были разбросаны и расставлены всевозможные медикаменты: спирт в специальных бутылочках, йод и борная, пакеты с ватой и бинтами. Какая-то женщина разрезала ножницами простыню. Пострадавшие отдыхали с закрытыми глазами или курили и потягивали маленькими глоточками кофе и спиртное. Какой-то рабочий держал руки в ведре с водой. На носу его зияла глубокая рана.