Чтение онлайн

— Землячок, — сказал он таинственно, подсаживаясь к моему столику и неся в руках чашечку кофе и сладкую булку, — утром после тренировки я тебя потерял. А мне очень нужно с тобой поговорить.

— Я тоже хотел с тобой поговорить, но сперва я должен был проводить Мерседес. Каков конь! Его будто подменили. Как это тебе удалось такое чудо?

— Чепуха… сущая чепуха. Гонсалес должен был выправиться. Я же тебе говорил. Сейчас дело не в этом. Есть паршивая новость. — Он понизил голос и, прихлебывая кофе, забормотал: — Тренер требует денег. Еще денег. Он осатанел и хочет еще денег.

— Кто? Гамбургер? Но мы же заплатили ему за месяц вперед, чего же еще хочет эта скотина?

— Он говорит, что если мы не заплатим, то он потеряет конюшню, что его выбросят из «Танфорана» и что у него накопился целый ворох счетов. Похоже, малый кругом в долгах и надеется отыграться на нас.

— Уж не заподозрил ли он в

нас миллионеров?

— Черт его разберет, что он там заподозрил, но деньги, проклятый, требует. Хоть тресни, а что-то подкинуть нужно.

Гамбургер начал вести себя как вымогатель. Он поставил нас между молотом и наковальней, точно рассчитав, что мы вложили в Гонсалеса весь наш капитал и что его конюшня единственная, где наш конь может находиться. Без его помощи мы погибли. Типичный живоглот, который ради лишнего цента обдерет до косточек собственную мамашу. Идальго стал раздражать меня своей покладистостью. Выход из положения он видел в одном: ублажать Гамбургера всякий раз, как он того пожелает.

— Не дадим ничего этому прохвосту. Пусть обирает свою тетушку.

— И тем не менее дать придется. Если не дать, то, пойми, он вышвырнет нас к чертям собачьим вместе с лошадью и всем барахлом. Куда мы денем Гонсалеса?

— Плевать я хотел на Гамбургера. Никуда он Гонсалеса не денет. Мы же платим ему вперед.

— Ты что, не знаешь этих разбойников? Он способен спереть нашего Гонсалеса.

— Я его зарежу.

Болтать можно было до бесконечности. Наступил, однако, момент, когда нужно было принимать решение. Угрозам грош цена. Тем вечером, сидя между косматыми оборванцами, макавшими печенье в кофе и пожиравшими глазами «Рейсинг форм», я сыпал в адрес мистера Гамбургера самые отборные ругательства, которые только мог извлечь из своей памяти. Но, как говорится, словами горю не поможешь. Подперев голову руками и с тоской уставившись в зеркало, украшавшее зал, я в конце концов пообещал Идальго завтра же раздобыть необходимые деньги.

Как я и предчувствовал, это первое требование мистера Гамбургера было не более чем обманным финтом, предвещавшим более чувствительные выпады. Не знаю, занимался ли мистер Гамбургер в свое время фехтованием у себя в родной Германии, но одно могу утверждать: здесь, в Калифорнии, равных ему фехтовальщиков не было. Самое скверное заключалось в том, что знал я его только шапочно. Раскошеливаться же в пользу субъекта, который в лучшем случае был для меня призраком — ибо, понося его последними словами, я при всей фантазии не мог припомнить его физиономии, — было для меня сущим мучением и бесчестьем. Я, который считал себя невосприимчивым ко всякого рода жульничествам, который в грош не ставил самых изощренных мошенников, я, который привык к везению, словно к цветку в петлице, нынче погибал в сетях макиавеллевского безжалостного субъекта, под покровом темноты сосавшего из меня кровь, подобно упырю. Сначала я мобилизовал все свои внутренние ресурсы, затем раздобыл заем в двести пятьдесят долларов в банке под гарантию Микеланджело Веласкеса, который в этом сезоне имел постоянную работу на газолиновой станции. Потом пришлось набирать в долг направо и налево маленькими суммами, заложить свой мощный бинокль, поработать лифтером в «Палас Отель», барменом — по рекомендации Куате — на рыбачьем причале, ночным подметальщиком в «Файв энд Тэн», разносчиком телеграмм. Работал я самозабвенно. А чего ради? Исключительно для удовлетворения денежного голода мистера Гамбургера, который продолжал шантажировать нас, если мы не принесем очередные двадцать, пятнадцать, а подчас и пять долларов. Полагаю, что у него была какая-то страстишка, возможно ничтожная и не очень опрятная, раз уж он, несмотря на жадность, довольствовался столь мелкими подачками.

Придавленный долгами, в постоянном страхе перед моим земляком, визитов коего я стал бояться не меньше чумы; преследуемый отцом и друзьями Мерседес, которые видели во мне верного ученика знаменитых испанских пикаро; в вечном беспокойстве за Мерседес, которая продолжала бредить Нью-Йорком и издеваться над моим помешательством, — издевка эта, впрочем) очень смахивала на презрение, — словом, я переживал тогда на редкость тяжелые дни. У меня начались кошмары. С каждой ночью они все усиливались, лишая меня покоя на весь следующий день. Я видел себя на ипподроме, который, в сущности, был не ипподромом, а кладбищем. На круг выходил Гонсалес, и в заезде, когда лошади, казалось, не скакали, а летели, как в замедленной съемке, по воздуху, мой белый конь выигрывал сто тысяч долларов и «Танфоран гандикап». В момент получения премии складывалась непонятная ситуация. Люди, которые производили выплату, начинали лихорадочно искать деньги; видно было, что они очень торопятся, но никак не могут их найти. Тогда появлялся улыбчивый толстяк с грустным взором, переворачивавшим

душу, и, проложив дорогу среди странных, покойницкого вида людей, выплачивал мне выигрыш в гамбургских бифштексах. Сто тысяч бифштексов по-гамбургски. Я, в свою очередь, принимался их есть, сначала с большим аппетитом, потом со страхом и отвращением, ибо вдруг постигал ужасающую тайну: бифштексы были приготовлены из мистера Гамбургера.

Этот сон повторялся изо дня в день с небольшими, но всегда новыми чудовищными подробностями. Мои приятели замечали, что я пребываю в трансе, но с невозмутимым фатализмом, свойственным игрокам, ограничивались безмолвным наблюдением. Кафе на Рыночной улице и сейчас пробуждает во мне самые горькие воспоминания, но тогда ощущение безвыходности, одиночества и краха, постоянное беспокойство, причиняемое долговыми обязательствами, и моральные унижения явились суровой школой, которая помогла мне выработать в себе внутреннюю сопротивляемость и упорство, принесшие в конце концов спасение. Когда я готов был уже впасть в отчаяние и подумывал даже о бегстве на Восток, колесо фортуны внезапно повернулось на сто восемьдесят градусов, и из бездны мрака я вознесся сразу на седьмое небо.

Однажды вечером на квартиру, которую я снимал на улице Тэйлора, поблизости от отеля «Хантингтон», зашел Идальго. Услышав его шаги, я хотел было потушить свет и притаиться — настолько я возненавидел эти его посольства от имени мистера Гамбургера. Но несчастный не дал мне времени. Он вошел прежде, чем я успел пошевельнуться.

— Не волнуйся, малыш, я по другому делу, — сказал он, улыбаясь при виде моей испуганной физиономии. — Не бойся, не укушу.

— Садись, выкладывай, что у тебя там; бей, терзай, — шкура у меня дубленая.

— Нет, нет, не то! Пари держу, что ты даже не догадываешься о том, какую добрую весть я тебе принес.

— Умер мистер Гамбургер?

— Нет, Гамбургер жив-здоров, чего и тебе желает. Новость поважнее. Ладно, не буду тебя мучить: завтра бежит Гонсалес.

— Не может быть! Неужели правда? Наконец-то! А вдруг он проиграет? Тогда мы совсем увязнем… мы и так сидим по шею…

— Проиграет? А кто тебе сказал, что Гонсалес должен выиграть?

— Как? Ты в своем уме? Если Гонсалес не выиграет, — мы погибли. Откуда мы возьмем деньги для этого кровопийцы Гамбургера? Он обязан выиграть. Если Гонсалес завтра побежит, он должен быть первым. Ясно?

— Нет, дружище, не спеши. Легче на поворотах.

— Легче или не легче, но если он не выиграет — нам труба.

Идальго удобно расположился в кресле, вытащил сигарету и, согнувшись, словно над брасеро[35], сказал мне с неподражаемым спокойствием:

— Ты слишком нетерпелив; дело нужно вести разумно, без спешки. Вот послушай меня: прежде всего, со стороны мистера Гамбургера у тебя больше никогда не будет никаких беспокойств. С нашим последним взносом я все уладил. Мне удалось нащупать слабое место Гамбургера. Больше он плутовать не станет. Когда-нибудь потом я расскажу тебе об этом подробно. А пока можешь о нем забыть. Лучше давай подумаем, что нам делать. Нужно действовать с умом, не бросаясь очертя голову в омут. Завтра Гонсалес бежит в специальном испытании, в котором его не могут оштрафовать. Конечно, чтобы всунуть его в такой заезд, пришлось немало потрудиться. Он бежит с лошадьми стоимостью от десяти до двенадцати тысяч долларов. Если завтра Гонсалес победит — кончилась наша золотая жила. Пойми, что завтрашняя выдача будет пустяковой — каких-нибудь две тысячи долларов.

— И это ты называешь пустяком?

— Послушай, дружище, когда я пригласил тебя войти со мной в долю, я обещал тебе состояние, а не жалкую горстку долларов. Состояние! Ты понимаешь? Стало быть, нужно действовать так, чтобы получить это состояние. Наша цель высока. Рассчитывать будем не на завтрашний заезд, а на тот, что состоится через неделю. Гонсалес должен сорвать настоящий куш, который позволил бы нам послать здесь все к черту и вернуться в Чили, купаясь в деньгах. Понял? Завтра будет только легкая прикидка. Надо потренировать Гонсалеса на скорость. На будущей неделе мы включим его в «Класико Сан-Фелипе» с премией с десять тысяч долларов, а если выиграем там — то в «Танфоран гандикап» с премией в пятьдесят тысяч. И тогда — прощайте!

— Черта с два! Ты просто бредишь. Гонсалесу нипочем не выиграть классический заезд, даже если он будет бежать один. Если он не выиграет завтра, то нам не добиться победы никогда, пусть даже в единоборстве с мулами.

— Ты ошибаешься; хоть завтрашние лошади и не первой молодости, но вовсе и не мулы. При известном везении некоторые из них могут еще сказать свое слово в классическом заезде. Вот и с Гонсалесом так. Разве ты не видишь, что он стал снова таким, как прежде, каким я видел его на ипподроме в Чили? Всю эту неделю я засекал время, и если он пробежит так в «Класико Сан-Фелипе»…