Поминки
Шрифт:
День склоняется к вечеру. Легкий ветерок перебирает листья тополя, под которым она сидит с отцом. Отец, как всегда, на плетеном стуле, который поскрипывает при каждом его движении; она сидит у его ног, опираясь руками о его колено, как голубой цветок на зеленой лужайке. Отец собирается читать ей сказку Андерсена. В руках у него немецкая книга. Если Мария чего-нибудь не понимает, она его спрашивает. Они читают, соединяя приятное с полезным, — таков принцип отца.
Отец читает: «Месяц рассказывает. В узкой улице там, за углом, — она такая узкая, что мои лучи спускаются в нее по стенам домов лишь на одну минуту, но за эту минуту я вижу как раз столько, чтобы узнать
Мария слушает и думает: вот и я еще ребенок. Отец читает, несколько раз он останавливается в задумчивости, и тогда Мария говорит:
— Ну а дальше?
Отец читает. Он морщит лоб. Видно, ему что-то не нравится. Вот он дочитал до конца, и Марии кажется, что он читал не подряд. Отец хочет что-то сказать, но она перебивает его:
— Папа, а зачем этот человек поставил девочку к окну?
— О, тебе еще этого не понять!
— Ну почему же мне не понять! Только зачем он ее поставил к окну? И зачем он ее перед этим нарядил?
— Ты не поймешь этого, детка! Такие ответы ее сердили.
— А что значит вот это: «У открытого окна проповедует мертвая мещанская любовь?..» — и как она у окна зарабатывала деньги?
— Детка моя, еще не пришло тебе время понимать такие вещи!
Когда же оно придет, это время? Отец снимает очки и протирает их, очень бережно и очень долго. Перелистывает книгу и гудит:
— Ох уж этот Андерсен!
Мария размышляет, склонив голову. Где-то далеко скрыты правдивые образы мира, присутствие которых она неизменно ощущает. И ей кажется: вот-вот что-то изменится и разрушит ее детский мирок. Быть может, ворвется что-то плохое, страшное. И предчувствия не сразу покидают ее.
В соседнем саду мой отец выравнивает ветки деревьев. Он стоит на высокой стремянке в своих бумажных кондукторских брюках и пилит. Под деревом стою я. В одной руке я держу большие садовые ножницы, другой поддерживаю стремянку.
— Господин Кайфеж, — окликает Мария, — зачем вы пилите ветку?
— Надо, девочка, чтоб деревья не слишком разрастались.
— А почему им нельзя слишком разрастаться?
Отец хмыкает и не отвечает. Марии хорошо видно мое лицо, насмешливое и высокомерное, и еще она слышит, как я говорю отцу:
— Какая глупая девчонка!
Деревья вскоре расцветают и приносят плоды, и вот уже прошла весна и опять наступила осень, и годы проходят, жизнь идет, и события отодвигаются все дальше, потонувшие в омуте воспоминаний. Мария чувствует, как приближается то, что должно приблизиться, и сердце ее сжимается. Она боится и все же хочет, чтобы оно пришло. И снова все задернуто туманом догадок и предчувствий, раздробленных мгновений, случайно выловленных памятью.
Поклукар, капитан в отставке, живущий наверху, сидит перед беседкой. Рядом с ним сидим на корточках мы с Марией. Поклукар листает атлас и разговаривает с нами. Он то смеется, то становится серьезным и снова шутит и поддразнивает. Все его существо дышит необычайной доброжелательностью и мудростью. Он все знает, все понимает, для него весь мир как цветущий сад, знакомый до последней травинки. Он знает причину и происхождение всего, ему ведомы все законы движения и жизни. Для него не существует ничего неприличного, даже если мы задаем неловкие вопросы — Поклукар ведь не учитель, и все, что он говорит, умно, искренне — слова его открывают в молодых душах предчувствие неизмеримого.
— А правда, что у всех моряков доброе сердце? — спрашиваю я.
— Разумеется, — отвечает он, — потому что у них тяжелая жизнь.
Моряки и тяжелая жизнь — в наших
глазах это нечто непонятное, несоединимое. Поклукар усмехается и начинает рассказывать. Из ничего вдруг поднимается море, в нем ходят волны. Вихри взметают их в вышину, и корабли кажутся скорлупками, которым суждено без следа, навсегда быть пожранными черной бездной. Из ничего возникают красивые гавани, неуклюжие силуэты портовых рабочих, могучие стволы каштанов, идущие вразвалку матросы и с ними — тоска, любовь, ненависть, раскаяние, жалость, разочарование, отчаяние… Все струны человеческого сердца звучат под жестокими пальцами жизни.Мария явно озабочена.
— А портовые девушки сильно накрашены?
— Да.
— И чтобы заработать деньги, стоят у окошка?
— Да, у окошка.
— Но почему обязательно у окошка?
— Чтобы привлечь мужчин.
— Ага. — И через некоторое время опять: — Но почему они хотят привлечь обязательно мужчин?
— На корабле мужчины одни, и, когда они приходят в порт, им нужны женщины.
— А почему же им нужны женщины?
Поклукар улыбается. Потом он становится серьезным и начинает говорить. И снова открывается мир, на этот раз другая сторона мира, которую могло лишь смутно чувствовать ее сердце, бездна ужасов, вызванных социальными условиями и слабостями человеческими. И во всем этом есть что-то недосягаемое, то, что ее больше всего волнует: что же такое любовь между мужчиной и женщиной?
— А если у матроса дома жена?
Поклукар морщит лоб и только спустя некоторое время отвечает:
— Человек не всегда сам себе хозяин.
Я сидел навострив уши, хотя и смущался от ее глупых вопросов. Я перевожу разговор на другую тему:
— А правда, что, когда на корабле умирает человек, его бросают в море?
— Правда, — отвечает Поклукар. — А что с ним еще делать?
У ограды, отделяющей их сад от нашего, я говорю Марии:
— Вчера я слышал, рассказывали, кто-то повесился из-за любви.
— Правда?
— Правда. Он любил девушку, а она его нет. Он был влюблен по уши.
— Неужели это так ужасно?
Я пожимаю плечами — мне не хочется сознаться, что я не знаю.
— Мой старик говорит, что ни одна женщина под солнцем не стоит того, чтобы из-за нее вешаться.
— Почему — под солнцем?
— Ну, так говорят. Ни одна женщина на свете.
Мария не знает, что на это сказать. Вечером она спрашивает отца:
— Папа, это правда, что ни одна женщина под солнцем не стоит того, чтобы из-за нее вешался мужчина?
— Девчурка, откуда только ты это берешь?
На другой день она говорит:
— Твой папа не прав. И вешаться неправильно. А мужчина и женщина, несмотря ни на что, равны между собой.
Я пожимаю плечами, мне становится стыдно, и я отвечаю:
— Мой старик вообще их не любит, женщин.
И опять Мария не знает, что сказать. Жизнь становится сложной.
— Я сегодня читал, — начинаю я, — о китайском обычае: там женщинам с раннего детства бинтуют ноги, чтобы они были совсем маленькие. Из-за этого им потом всю жизнь трудно ходить.
— Разве у них такие большие ноги?
— Не знаю, просто у них такой обычай.
— Это глупый обычай, — говорит Мария.
— Тебе, — заявляю я, слегка смутившись, — тебе не пришлось бы их бинтовать, они у тебя все равно маленькие.
Мария не знает, как выйти из положения. Ее спасает от полного замешательства мой карманный фонарь — большой, продолговатый. В саду уже темнеет, фонарь вспыхивает так, что невозможно смотреть, и узкий длинный луч света бежит через улицу, мимо соседних домов и исчезает в бездонном небе.