Перепись
Шрифт:
Вмсто отвта, она тяжело вздохнула и произнесла:
— О, Господи, прости мои прегршенія!
— Отерла-ли ноги-то? — опять спросилъ ее Густомясовъ.
— А я въ валенкахъ, батюшка благодтель. Валенки чистыя… Никуда не выходила.
— Ну, то-то, Спиридоновна, — началъ Густомясовъ. — Вотъ ты хоть и Спиридоновна, а по паспорту ты оказываешься вовсе не Спиридоновпа, а Кондратьевна.
— Спиридоновна я, батюшка, всегда была Спиридоновна, а это въ паспорт перепутано. Въ волости перепутали… Давно уже перепутали. А Кондратьева моя фамилія. Отецъ былъ Спиридонъ
— Гмъ… Какъ-же мн тебя записать?
— Да ужъ пишите, благодтель, по настоящему. Я и въ поминанье покойника тятеньку записываю Спиридономъ, а не Кондратьемъ. Кондратій былъ ддушка, царство ему небесное.
— Боюсь, какъ-бы въ отвтъ не попасть. Въ документ иначе. Ну, пусть будетъ Спиридоновна! Имя-то врно-ли — Татьяна? Можетъ быть никогда Татьяной не была?
— Татьяна, Татьяна. Всегда Татьяной звали.
— «Кондратьева, Татьяна Спиридоновна», записалъ Густомясовъ и спросилъ себя:- вотъ тоже вопросъ: Какъ ты мн приходишься?
— Да какъ? Вамъ ужъ лучше знать, какъ…
— Родней ты мн не приходишься, жилицей тоже не состоишь.
— Благодтель вы мой, батюшка, Иванъ Никитичъ, за благодтеля я васъ считаю.
— Это я теб благодтель. Ну, а ты мн кто-же?
— Даете вы мн уголокъ, даете вы мн кусокъ — ну, я, и считаю васъ за благодтеля.
— Напишу — призрваемая изъ милости.
— Пишите, батюшка, благодтель, пишите.
— Сколько теб лтъ? Въ паспорт показано, что шестьдесятъ пять, только, я думаю, куда больше.
— Охъ, больше, благодтель! Куда больше. Я такъ полагаю, что ужъ семьдесятъ съ хвостикомъ.
— Но вдь не могу-же я писать, что семьдесятъ съ хвостикомъ! Надо писать опредленно.
— Пишите семьдесятъ пять.
— Но семидесяти пяти теб нтъ.
— Есть, есть, батюшка.
— Ну, семьдесятъ пять. Двица ты?
— Охъ!
Старуха вздыхаетъ и переминается.
— Въ паспорт сказано, что двица, — говоритъ Густомясовъ.
— О, Господи, прости мои великія прегршенія! Я вамъ вотъ что, Иванъ Никитичъ, я вамъ какъ на духу…
— Ну, да не надо, не надо… Молчи… Запишу, какъ въ паспорт. Ты гд родилась-то? Не упомнишь?
— Гд упомнить, батюшка! Вдь я тогда была махонькая, несмышленая. Надо полагать, что въ бан, по нашему деревенскому обычаю, и наврное.
— Да не про баню! Баню не нужно. А въ деревн или въ город?
— Въ деревн, въ деревн, благодетель. Костромскіе, кажется, родители-то были, а потомъ ужъ въ Псковъ въ мщане приписались. Или нтъ, не костромскіе… А какъ это?..
— Забыла?
— Запамятовала, благодтель батюшка.
— И узда какого не помнишь?
— Не помню, не помню. А губернія Калужская — вотъ какъ.
— Ну, запишемъ: Въ Калуг. Вроисповданіе? Вра какая?
— Вра? Охъ, была по стариковской вр. А теперь ваша.
— Стало быть православная. Читать не умешь?
— Цифирь. Только цифирь умю.
— Опять не знаю, какъ писать. Буквъ-то читать не умешь?
— Не умю, не умю.
— Ну, значитъ, напишемъ, что — нтъ. Занятіе, ремесло.
— Я, благодтель,
золотошвейка была. И была какая золотошвейка! но вотъ глаза…— Да вдь это была, а теперь ужъ нтъ.
— Только чулки, только чулки… Чулки могу… Самъ носишь мои чулки, Иванъ Никитичъ.
— Живетъ благотворительностью. Побочныя занятія: вяжетъ хозяевамъ носки. Ну, иди съ Богомъ, все.
Старуха опять начала крестится на образа. Опять поклонилась на вс четыре стороны и виновато отправилась въ прихожую.
— Максимъ Гавриловъ! — крикнулъ Густомясовъ.
— Здсь! — откликнулся изъ-за дверей голосъ.
Въ гостиной показался рыжебородый краснолицый приказчикъ, въ срой пиджачной пар и сапогахъ бутылками. Онъ отдалъ поклонъ хозяину, хозяйк, сидвшей у стны, пригладилъ себя ладонями по волосамъ и остановился передъ столомъ, крякнувъ въ руку.
Начался опросъ.
V
Максимъ Гавриловъ Гавриловъ… крестьянинъ Любимовскаго узда, — началъ Иванъ Никитичъ Густомясовъ, обращаясь къ стоявшему передъ нимъ приказчику.
— Точно такъ-съ… Вашъ землякъ. Въ пятнадцати верстахъ отъ того мста, откуда вы сами изволите быть, — отвчалъ приказчикъ.
— Объ этомъ не пишется, стало быть и разговаривать нечего. Я уже шестнадцатый годъ, какъ состою въ петербургскомъ купечеств.
— Еще недавно ваша кровная тетенька, старушка божья, прізжала и мн посылку привозила съ гостинцами изъ нашей деревни.
— Тетенька сама по себ, а я самъ по себ. О чемъ разговаривать! Дло идетъ о переписи, а ты пустопорожніе разговоры разсыпаешь.
— Виноватъ-съ…
— Ну, то-то. Тутъ вотъ въ граф пропечатано о прозвищ. Есть у тебя какое-нибудь прозвище? Смотри, не утаивай. За это въ отвтъ попадешь.
— Дразнятъ-съ… Это дйствительно… — нсколько сконфуженно произнесъ приказчикъ.
— А какъ?
— Да ужъ извстно, непріятнымъ манеромъ.
— Ну, ну…
— Слабость. Слабостью дразнятъ.
Хозяинъ улыбнулся.
— Что-же это обозначаетъ? — спросилъ онъ.
Приказчикъ сконфузился еще больше. Покосившись на сидвшее на стульяхъ въ этой-же комнат хозяйское семейство, онъ отвчалъ
— Совстно сказать-съ… Дамы… также и при дтяхъ.
— Гм… — хрюкнулъ хозяинъ. — Ну, хорошо… Потомъ мн объяснишь. А мы такъ и запишемъ, что Слабость. «Максимъ Гавриловъ Слабость», — прочиталъ онъ записанное. — Женатъ, кажется?
— Женатъ-то женатъ, Иванъ Никитичъ, но…
— Что, но? Въ паспорт сказало, что женатъ.
Приказчикъ махнулъ рукой.
— Лучше ужь ничего не пишите!
— Какъ-же такъ, чтобъ не писать? За это я въ отвтъ попаду. Вдь ты-же женатъ?
— Четвертый годъ жена по отдльному виду при доктор живетъ. Вдь изъ-за этого я и въ деревню не зжу. Трудно, Иванъ Никитичъ, съ бабой сообразить, коли самъ здсь, въ Петербургъ, а она тамъ, въ деревн. Ни ее поучить настоящимъ манеромъ, ни что… Просилъ ейнаго дядю… Да разв дядя что можетъ? Ну, и запустилъ. Вотъ уже четыре года скоро… Богъ съ ней! Бабенка молодая… Дтей нтъ.