Перепись
Шрифт:
— Не только что свои лта съ днемъ и годомъ рожденія надо сообщить въ граф, по даже у кого какіе недостатки есть, — разсказываетъ отецъ.
— Папа, у меня есть недостатки? — спрашиваетъ мальчикъ въ темной ситцевой рубашк.
— Есть.
— Какіе, папа?
— Шалунъ, лнивецъ.
— Неужели даже это надо записывать? — удивляется мать.
Отецъ подмигиваетъ ей, что дескать я шучу.
— А что за это посл переписи будетъ? — задаетъ вопросъ другой мальчикъ, тоже въ рубашк.
— Розги, — подсказываетъ двочка въ гимназическомъ плать.
— Это теб…- откликается мальчикъ.
—
— А у кого прыщи на лиц? — спрашиваетъ, заикаясь, гимназистъ и косится на бонну съ прыщавымъ лицомъ.
— Прыщи это не недостатокъ, это временное, а заиканье — недостатокъ, потому что оно постоянное, — даетъ отвтъ отецъ.
— Неправда. У насъ одинъ мальчикъ куда хуже меня заикался, а теперь пересталъ. Онъ говорилъ, что ему языкъ подрзали, потомъ дырку сдлали.,
— Вздоръ.
— Нтъ, папенька, у него и посейчасъ дырка. Онъ намъ показывалъ.
— Пустяки. Сочиняешь. Заиканье надо показать, близорукость, косоглазіе.
— А кто кривобокій? — спрашиваетъ гимназистка. — У насъ въ класс есть кривобокая одна двочка.
— Горбатость, кривобокость — это тоже надо показывать.
— Да почемъ ты знаешь, Петръ Миронычъ? Вдь еще листковъ намъ не подавали, — замчаетъ мать.
— Я сужу по прошлымъ переписямъ. Давно-ли перепись-то была! Тамъ была и графа о тлесныхъ недостаткахъ. Говорятъ, эта перепись точно такая-же, какъ была, только на всю Россію, а не на одинъ Петербургъ. А я помню, я тогда показывалъ въ граф про покойницу тетку Варвару: глухая.
— А кто не покажетъ о недостаткахъ, что тому? — спрашиваетъ мать.
— На основаніи такой-то статьи штрафъ, а в случа несостоятельности — арестъ.
— Домохозяину или тому лицу, которое?… — спросила до сихъ поръ молчавшая бонна.
— Да вдь нынче, кажется, счетчики будутъ сами записывать, — сказалъ отецъ.
— То-есть, какъ это сами?
— Придетъ счетчикъ, скажетъ: выходите вс изъ своихъ комнатъ. Ну, и начнетъ разспрашивать и переписывать, что у кого есть.
До сихъ поръ молчавшая тощая бонна съ прыщавымъ лицомъ передернула плечами и гнвно сказала:
— Но вдь это-же насиліе!
— Позвольте узнать, въ чемъ насиліе? — спросилъ отецъ.
— Да какъ-же… Будутъ осматривать и описывать.
— Когда я сказалъ, что осматривать?
Но тутъ вошла старуха бабушка, дальняя родственница отца, въ пуховой косынк на голов поверхъ чепца и въ мховой накидк, мхомъ снаружи. Она шлепала туфлями и бормотала:
— А меня-то тоже будутъ описывать?
Вс разсмялись и заговорили:
— И васъ, и васъ, бабушка. Напишутъ, что вы табакъ нюхаете, напишутъ, что у васъ есть вотъ Ванька, — про кота сказалъ гимназистъ.
Бабушка, уже нсколько выжившая изъ ума, погрозила внуку пальцемъ и сказала:
— Да Ванька-то мой умне тебя, нужды нтъ, что котъ.
— Подвиньте бабушк стулъ, дайте бабушк ссть, — командовала дтямъ мать.
Бабушка, держась за стулъ руками, медленно опустилась на стулъ.
— Вдь, я думаю, прежде всего про года спрашивать будутъ, — проговорила она.
— Это ужъ первое дло. Года, сколько зубовъ во рту.
— А я года-то
свои и забыла. Не знаю ужь сколько. Забыла…— Вамъ восемьдесятъ пятъ. Такъ въ паспорт, - заявилъ отецъ семейства.
— Въ паспорт неврно. Тогда мать меня промолодила, когда замужъ выдавала, и поднесла какому-то засдателю барашка въ бумажк. Объ этомъ я какъ сейчасъ помню. А мн больше… Куда больше, но сколько по настоящему — не помню.
— Да говорите, что девяносто. А зубовъ, молъ, два… — подсмивались дти.
— Что? — переспросила бабушка, не слыша.
— Какъ ръ паспорт, такъ и говорите, — сказалъ отецъ.
— А за обманъ-то что будетъ?
— Да что съ васъ взять! Ничего не будетъ.
— Что? Какъ ты говоришь?
— Ничего, говорю, не будетъ. Кто въ такихъ годахъ, какъ вы, того не штрафуютъ, ни подъ арестъ не сажаюгъ.
Бабушка, все равно, не слыхала и заговорила не впопадъ:
— А, вотъ какъ… Когда у насъ холера-то большая была?
— Въ тридцать первомъ году, — подсказалъ ей отецъ семейства.
— Такъ вотъ, въ первую холеру я ужь была замужемъ, а въ венгерскую кампанію у меня покойникъ мужъ скончался. А въ крымскую кампанію…
Мать семейства машетъ рукой.
— Ну, началось! Попала на рельсы и похала! Теперь ужь безъ конца…
Дти вскочили изъ-за стола и уходили изъ столовой. Бонна шла за ними.
Отецъ семейства развернулъ газету. Мать стала прятать чайницу и сахарницу въ буфетный шкафъ. Бабушку никто не слушалъ, а она продолжала:
— Въ крымскую кампанію у насъ домъ сгорлъ, а въ замиреніе, когда замиреніе вышло, дочь у меня померла…
III
Было утро. Вдова Агнія Павловна Магарычева сидла около мднаго кофейника, поставленнаго на подносъ вмст съ чашками, сахарницей и молочникомъ и смотрла въ листъ всеобщей переписи, испещренный графами и надписями. Видъ Агніи Павловны былъ растерянный, какой-то безпомощный. На носу было пенснэ, но оно то и дло сваливалось, такъ какъ Агнію Павловну ударило въ потъ и носъ былъ влажный. Даже немногочисленные волосы на голов Агніи Павловны растрепались. Агнія Павловна тяжело вздыхала.
Вошла дочь въ блуз, съ чернымъ лакированнымъ кушакомъ — двушка далеко за двадцать, блондинка съ кудерками на лбу.
— Счетчикъ былъ? — спросила она мать, взглянувъ на листъ.
— Былъ, — со вздохомъ отвчала мать, показывая листъ.
— Какая досада, что я его не видала!
— Вольно-жь теб до сихъ поръ дрыхнутъ!
— Молодой или старый?
— А я даже хорошо и не замтила. Въ усахъ какой-то.
— Какое равнодушіе! Въ усахъ, вы говорите?
— Да, въ усахъ.
— Военный или статскій?
— Разбери, что тутъ такое! — бормочетъ мать, не отводя глазъ отъ листа и придерживая на потномъ носу пенснэ.
— Это-то вы ужъ, надюсь, успли замтить, — продолжаетъ дочь.
— Да что такое? О чемъ ты спрашиваешь?
— Военный этотъ счетчикъ, говорю, или статскій?
— Статскій, статскій. Бухгалтеру еле впору все это разобрать, а не только вдов беззащитной.
— Брюнетъ или блондинъ?
— Что? Что такое ты ко мн пристаешь! У меня голова не въ порядк, руки трясутся, а ты…