Чтение онлайн

— Я заплатил за тебя два миллиарда Лавицкому. Он не уступал, но я не торговался, потому что ты роскошная и стоишь этих денег, — начинает издалека, словно донося маленькой девочке и уговаривая её взять конфетку из рук незнакомого дяди.

— Мне нужно за это поблагодарить? — искренне надеюсь, что мой тон не содержит язвительности, а полон подобострастия, которого в помине нет.

Есть тошнота. Кислый привкус на языке и омерзение, что приходится держать марку послушной игрушки, а не рвать ногтями его холеную рожу.

— Оставь себе благодарность, что нужно, я, итак, возьму, — лениво и вязко отзывается.

Сразу

дохожу, что он готовит для меня нечто гадкое. По голому плечу скользят гладкие твёрдые шарики, по размерам напоминают крупный жемчуг. Свожу глаза на вызывающий беспокойство, предмет.

Ободок усыпан розовыми жемчужинами. Редкий оттенок и сорт. Он мне знаком и называется Абалон. Большая розовая жемчужина стоит больше, чем себе можно представить, а здесь наклеено с десяток. На краях мягкого ободка висят длинные белые ленты.

Проскурин нарочно опоясывает им мою шею. Затягивает не сильно, но постепенно узел крепчает. Задыхаюсь. В уши бьют потоки дурной крови. Ошалевшей и горячей.

— Красивая вещичка. Дорогая, — шепчет гнусно мне над ухом, — После того, как я закончу. Тебя в ней закапают, Карина Мятеж.

= 7 =

Красные пятна под веками приобретают чернильный оттенок. Воздуха не хватает под сжатием лент на горле. Задыхаюсь, роняя веру на дно. Это начало конца. До утра мне не дожить. Кровь уже прекращает течь в положенных руслах. Скапливается в солнечном сплетении.

— Нет-нет, красавица моя, умирать тебе рано. Мне так нравится твоё послушание, но надолго ли его хватит. Даже если ты затаилась — это ничего не значит. Из таких сучек гонор выбивают хлыстом. Я слышу все твои мысли, Каро, — Проскурин торжествует, прекращая меня душить.

Растираю горло ладонью. Сглатываю постепенно. Желаю мрази захлебнуться в своей слюне, капающей мне плечи. Он ещё не знает, насколько крепка моя сталь. Уж точно не по зубам таким, как он.

Сейчас я впервые выписываю своей матери благодарность. Она избавила меня от детских иллюзий и розовых соплёй. Искать сострадание в эгоистах, которые носятся со своими пороками. Ублажают их и возводят на трон.

Я здраво смотрю на реалии. Проскурина прёт от жести. Его заводит боль и стенания, отражённые в зрачках купленных им кукол.

Богом себя возомнил. Всемогущим.

Я хоть боюсь встретиться с ним глазами и поймать волну загнанной в тупик жертвы, но оборачиваю лицо, приклеив на губы чистую фальшь в широкой улыбке.

— Что же там? В моих мыслях? — выставляю вперёд подбородок, прикрываясь ресницами.

Озлобленный вепрь нависает надо мной. Шарит по доступным участкам тела мутными от вожделения глазами. Раздувая ноздри, втягивает запахи моих эмоций. Яремная вена на его шее дрыгается под толстой шкурой, а на виске выступает испарина.

Проскурин себя сдерживает, растягивая садистское удовольствие, и ему, это стоит немалых трудов.

Его я вижу насквозь. Без ширмы и непонятных прелюдий. У Мирона зудит под ширинкой от фантазий, что я в его власти. Подчиняюсь его воле, раскинувшись ковриком, и он вытирает о меня ноги, доказывая своё преимущество.

— Ты сильная и злая, но я в порошок сотру твою независимость. Прогну под себя так, как ты никогда не прогибалась. Есть возражения? — давит на скулы, сверкая истинным безумством и одержимостью цели, меня переломать по суставам. Выдавить из-под тонкой оболочки

мой характер и растоптать. Вот что его задевает и не даёт покоя. Хочет вытянуть из меня агрессию и наказать за неё.

— Возражения и благодарность я оставлю при себе, — кривлю уголок губы не нарочно. Лицевые мускулы ведёт спазмом от усилий, сохранять на лице маску.

Я обязательно выскажу, что меня не устраивает, плюнув тебе в оскотинившуюся физиономию. Дикие звери поступают гуманней, вскрывая глотку и не мучая свою добычу часами.

— Сука! Я бы тебя порвал прямо сейчас, но в таком случае ты быстро придёшь в негодность. Мало в этом удовольствия. Слишком мало, — гримасничает, катая язык под щекой, — Дава, сними-ка мне кошку девятихвостку, — поддевая охранника просьбой, указывает в две плети на стене.

Чёрная кожа с размноженными хвостами и железной рукоятью. Другая в красно — золотом плетении. Обе нагоняют своим видом жути.

Быть избитой кнутами прямо здесь — пугает и обескураживает. Я полагала потянуть время, но внутренне чутьё шепчет: Проскурин пока что разогревается и не дошёл до кондиции — вырывать куски моей плоти металлическими крючками на концах изуверского приспособления.

Он укладывает ободок мне на голову, тщательно подбирая разбросанные по плечам волосы. Умелыми и уверенными движениями заплетает в косу, вправляя белые ленты между прядями. У Мирона две дочери десяти и тринадцати лет. Отвратно думать, что эти руки касались детских головок после того, как…

Мрак ведь.

Вести себя так. Творить такое, потом приходить в дом к своим детям как ни в чём не бывало. Оставить за порогом чёрную часть души, чтобы потом снова её натянуть и окунуться в безобразную личину ночи.

— Какую из них подать? Мягкую кожу или перейдёте сразу… — спрашивает Давлат. Проскурин его перебивает.

— Каро у нас девочка опытная. Снимай чёрную, Дава, — затягивает на косе узел и перебрасывает слева, одновременно расстёгивая на мне платье и обнажая верх.

Пробую выстоять на ошмётках рационализма. Мозг уже перестаёт воспринимать действительность, как действительность, подталкивая к тому, что вижу дурной сон. Стоит поднять тяжёлые веки и всё это исчезнет.

Я не связана по рукам и ногам, но выхода нет. Пока их двое, а я одна. Охранник вооружён и подкован в стрельбе. Я замечаю на предплечье татуировку. Очень похожую на те, которыми украшают себя бывшие военные из весьма серьёзных подразделений. Знак определённого мастерства и качества, но носитель продал и себя, и честь, подавшись в подручные ужасному чудовищу.

Легче было воображать, что бутафория на стене не причинит вреда. Её используют для запугивания, но не для кромсания тел в кровавую массу.

Выдыхаю постепенно, придерживая платье на груди, как защиту от паучьего взгляда Проскурина, но он увлечён, рассматривая мою уязвимую спину. Лопатки обдаёт морозным холодом.

Пальцы его сухие и шершавые очерчивают позвоночник. Напряжение трещит, как будто между костей втыкают острые спицы. При этом, я умудряюсь, сохранять нейтралитет.

— Поднимись, — командует, но не дожидаясь действий, дёргает под локоть, поднимая меня на ноги, — И прекрати строить из себя обиженную фиалку. Тебе не впервой предлагать себя. Показывай сиськи, шлюшка. Мы ведь для этого собрались. Оценить твои прелести, — наращивает громкость, после расходится лающим смехом.