Чтение онлайн

Бей. Секи. Руби.

Как скоро нагрянет возмездие. За всё нужно платить. За всё.

За красивую жизнь и статус прежде всего.

Но красота она больше похожа на гнилой фрукт. Когда снаружи кажется, что яблоко зрелое и наливное. Вкусить тянет и ощутить сахарную рассыпчатую начинку. Но фактически его покрыли воском, чтобы сохранить товарный вид. Ты покупаешь, польстившись на заманчивую оболочку. Режешь на две части, а внутри несъедобное гнильё.

Статус?

С ним сложнее.

Статусом неприкасаемой я не обзавелась, и мою задницу прикрывает только он. Мой официальный, но фиктивный муж.

Я

являюсь единственной и неоспоримой подозреваемой в деле об убийстве моей матери. Ада и после смерти не оставляет меня в покое, тянет за собой и не разжимает костлявую хватку. Она желала мне на ночь не сладких снов, а кошмаров. Предупреждала, что за любой проступок устроит экскурсию по преисподней.

Всё сбылось и не во снах, а наяву. Кошмары ожили и стали моей реальностью. В огненные врата я вхожу и выхожу без стука, как к себе домой.

Парадокс, но по бумагам следствия по делу Стоцкого фигурирую тоже я.

Как бы неправдоподобно это ни звучало, но Тимур Северов мёртв. Его не существует для закона, и он живёт по поддельным документам, поэтому зацепить его не за что. Он остаётся невидимым для глаз окружающих. Осталось разобраться, чего в нём всё-таки было больше.

Кто он, если не тот, кто мне являлся?

Озлобленный призрак, получивший свою холодную месть и успокоившийся. Или же демон, продолжающий терзать мороком воспоминаний.

За что я его любила и продолжаю любить?

Я честна с собой и осознаю чётко, что завидую его свободе. Мы кричали другу-другу о цепях, но его порваны, и привязанность отметается, будучи лишним элементом в пищевой цепи. Кем движут чувства, будет сожран тем, кто выживает в одиночку.

Чем он меня увлёк?

Он дал мне то, что я хочу. Ощущение неуязвимости. Усилил и позволил мечтать, что на моих руках и ногах нет больше оков и я могу смело шагать и не оглядываться в прошлое.

А я расплачиваюсь за них, за всё. Собой. Ванькой. Свободой, потому что уйти от Арса не могу. Лавицкий заморозил следствие. Мне точно не известно, как ему удалось законсервировать процесс, и это не так важно. Стоит заикнуться о разводе, как не моргнув глазом, окажусь за решёткой. На меня повесят преступления, которых я не совершала.

Добираюсь к дому на такси уже под утро. Рассвет кроваво -серыми полосами брызжет по небу. Прежде чем подойти к кроватке Виты, заглядываю в нашу комнату.

Марина — приходящая няня спит на моей постели, и я не беспокою своим видом, от которого наверняка волосы встанут дыбом у каждого, с кем столкнусь.

Таксист и тот настаивал ехать в больницу, полицию. Я лишь свернулась на заднем сиденье и меня хватило, только кивком головы отказаться.

Хотя надо бы прислушаться. Таблетки притупляют ощущения, но это не панацея от боли. Их хватит на несколько часов, а потом… потом прочувствую всю прелесть «романтики» от Проскурина. Сделано, сука, с любовью к жести.

Мне омерзительно чувствовать и нести на себе следы побоев и грязных лап безобразного животного. Его слова в моих ушах забиты, как пропитанная чем-то липким вата.

Не переступая порога, бесшумно прикрываю дверь и иду в ванну. Предпочтительно наполнить её льдом, но обойдусь холодным душем и пятью литрами геля. Иначе мне не смыть с себя тяжесть прикосновений.

Тело подсознательно отторгает

всех мужчин, кроме отца моей доченьки.

Север врос в мои ДНК. Он во мне как инородная сущность.

Изгнать бы из себя этого наглого демона, но я не знаю как.

Меня качает при ходьбе и крутит, будто карусель без остановок. Спальня Лавицкого на первом этаже. С шикарным особняком до смешного нелепо. Он не принадлежит нам.

Арс мечет бисер и пускает пыль в глаза, убеждая всех знакомых, что мы можем себе позволить дорогие тачки, украшения и этот склеп.

Как дипломированный архитектор, я бы всё здесь перекроила. Он безвкусный и кричащий, но особняк нам не принадлежит. По правде, я бы облила его бензином и кинула спичку без всяких сожалений.

Мне всё это не нужно. Напыщенный глянец гнетёт и давит на меня, как заточение. Клетка без замка.

Задерживаю дыхание, снимая с себя потасканное платье и я такая же потасканная. Клочьями вырваны из меня нити, как ни сшивай, целее мне не стать.

Забравшись в душ, рыдаю безутешно. Ваня…Ванечка…Я с рождения принимала маленького брата за своего сына, потому что заботилась о нём, воспитывала, прижимала к сердцу, пока он не засыпал, а теперь в руках у меня пусто.

Не будь со мной Виты, я бы собой покончила, а так ради неё держусь на плаву. Живу только этим, что моя девочка будет счастливой. Будет улыбаться и строить свою судьбу, как она сама захочет. Я под её ноги лягу, чтобы ей было легче идти.

Уговариваю себя после душа спуститься в кухню. Уснуть я уже не усну. Шевелиться больно, и охлаждающая мазь от синяков практически не действует. Мёртвому припарка, но физическое терпеть в миллион раз легче того, что душу травит безнадёгой.

Натягиваю, стиснув зубы, свободный хлопковый костюм с длинным рукавом. Промачиваю волосы полотенцем. Бросаю их, как есть, просушиваться. Губа распухла. Веки красные от слёз, воспалены, а отблески в зрачках шальные и нездоровые. За прошедшую ночь у меня глаза впали, а с кожи вытравили весь цвет. Что костюм, что лицо сливаются в бело-голубом оттенке.

Спускаюсь в кухню и едва пересекаю черту дверного проёма, начинается оно самое. Из не любимого мной репертуара. Хотелось бы вырезать сцену из контекста, но Лавицикий с бутылкой водки на столе и разбросанными шкурками от лимона, решил меня добить допросом с пристрастиями.

— Где ты шлялась всю ночь? Я тебя ждал, — просрав этикет, бухает прямо с горла. Стакан — уже мелкая посудина для глубокой глотки и стадии опьянения в хламину.

Пиджак валяется под стулом. Бабочка висит на спинке, а пуговицы на рубашке вырваны. Нервы дают о себе знать, обычно Арс — аккуратист и с алкоголем сдержан.

Странно. Но скорее страшно, на осадке пережитого.

— Что размотало -то, только не говори, что ревность. Или беспокоился, что я уже не вернусь. А может, этого ты и хотел? — злобно шиплю.

Лавицикий закусывает долькой. Кривится не от кислого вкуса, а от моих слов и тона. Я не милая девочка. Язвлю почти также часто, как дышу, но лишь с теми, кто задевает натянутые струны живого и чувствительного. Стерва — вторая моя ипостась, которой с каждым надломом становится больше.

Тарелку с нарезкой он швыряет по столу, на что она со стуком скачет и слетает, расколовшись надвое.