Осознание
Шрифт:
– Да конечно! Ваш вождь приказал мне явиться, а ты мне будешь тут за него говорить, что делать или нет. Сморщившись от моего громкого возмущенного голоска, Хадис сказал:
– Не дури, Сашка, как ты обратно вернешься?
– Придумаю.
– Ответила я уверенно.
Он больше не церемонился, взял меня за руку и насильно потащил к грузовикам во дворе. Я сопротивлялась, естественно, но он довольно крепко держал мое запястье и, ничего не говоря, вел дальше. Возле грузовиков стояло несколько шрамов и о чем-то смеялись и переговаривались. Подойдя к ним Хадис, обратился к одному из них.
– Господин штабс-капитан, лично Морозов приказал девушке явиться на собрание в управу.
На меня повернули головы все без исключения и по погонам я поняла, что среди них были одни офицеры, почему-то не пошедшие на проспект встречать Лидера. Через некоторое время один из офицеров сказал:
– Ну, приказал, значит, пусть выполняет. Хотя, как она обратно вернется,
– Разрешите сопровождать ее. Я и насчет транспорта решу вопрос. До блокпоста точно доедем… Офицер, давший мне разрешение, скривился от воспоминания и сказал:
– Там на блок посту сейчас усиление будет. Попробуйте с ними тогда договориться, чтобы перевезли вас в деревню. А не договоритесь вечером все равно наши в патруль пойдут. Доведут пешком, если самим страшно будет. Оружие сдайте, солдат, и сопровождайте девушку. По возвращению лично мне доложите, что в управе было. Интересно чем Лидер соблазнять их всех будет…
Хадис не смог сдержаться и поблагодарил офицера. Я разве что не рассмеялась, видя его счастливое лицо. Вот дурачок.
Он быстро сдал автомат, подсумок и еще что-то бойцу в ближайшем грузовике и оправив на себе форму подошел ко мне.
– Ну, пойдем?
– Куда?
– Спросила я.
– В управу.
– Сказал он и, взяв меня за локоть, повел прочь со двора и с глаз офицеров. Уже выйдя на стремительно пустующий проспект, он сказал мне:
– Не злись, пожалуйста, что я тебя тащил. Просто ты тоже хороша. Ведешь себя… Словно я вообще непонятно кто.
Я не стала вслух говорить, что он и есть непонятно кто, но улыбнулась от его слов. Он воспринял это как добрый знак и предложил взять его за руку. Покачав головой, я так и шла в полуметре от него. А он не зная, куда деть руки, просто засунул их в карман штанов.
До управы мы дошли минут за десять. Я сама вела Хадиса, так как он не знал, куда идти, а спрашивать не решался, почему-то. Уже на площади от других глядящих узнали, что собрание будет через час. А пока Морозова видели в ресторане «Холмы» лучшем из уцелевших заведений города.
Пока мы гуляли по площади, то видели как «сознательную общественность» подвозят к Управе. Им предстояло изображать из себя заинтересованных в новой власти жителей. Цирк, да и только.
Когда собравшихся стали заводить в управу, и мы с Хадисом направились внутрь. Я не думаю, что мне было так интересно, о чем будет говорить Морозов с жителями. Мне просто хотелось хоть каких-то… не знаю, развлечений, будет неверным словом. Видно мне довольно сильно за месяц надоело мытье посуды, что я была готова даже на собрания шрамов ходить, только бы домой не ехать.
В актовом зале Управы нас рассадили странным образом. Молодых вперед, пожилых на задние ряды. Так получилось, что я сидела прямо напротив пустой еще трибуны. Люди негромко переговаривались и даже не редко раздавались смешки в зале. Этакий истерический смех, чем нас тут еще удивить хотят. Но все стихло, когда на помост к трибуне вышел сам Морозов в сопровождении офицеров шрамов и своей жены. Офицеры расселись за длинным столом, жена Морозова заняла место с краю возле самой трибуны и я почему-то подумала, что у нее есть еще одна не видная сразу роль. Суфлера. Мало ли что подсказать надо будет запнувшемуся Лидеру.
А вот Морозов сразу прошел к трибуне и вместо приветствия просто улыбнулся, как можно открытие и оглядел зал своими внимательными и даже на расстоянии заметными яркими глазами.
– Я знаю, что среди собравшихся не так уж много есть сторонников нашей администрации.
– Он усмехнулся и, рассматривая молчащий зал, продолжил: - Но и ярых противников среди вас не много. Все-таки глядящие, которых мы догнали уже почти к северному морю, были далеко не подарок и наш режим по сравнению с их больше чем мягок. Мы отменили комендантский час, на всех освобожденных территориях. Мы освободили население от принудительных работ. Мы даем вам по мере возможности работу. Да сейчас в переходный период и пока продолжается эта глупая и братоубийственная война, мы не можем всеми силами взяться за восстановление производств, за поднятие страны. За нормализацию жизни. Да и оставшиеся в нашем тылу мародеры и те, кто гордо называют себя партизанами, не позволяют нам заниматься мирным трудом. Мы боремся с ними, но борьба эта будет долгой. И связано это далеко не сильным сопротивлением этих фанатиков прежнего режима. А просто с тем, что мы стараемся обойтись без лишней крови. Тем, кто добровольно складывает оружие, мы после фильтрации позволяем вернуться в родные дома и заниматься мирным трудом. Но кого мы видим среди тех, кто продолжает с нами войну на освобожденной территории? Только тех, кто при прошлом режиме жил за счет простого народа. За счет вас. Да именно за счет вас. С нами воюют буквально те, кто не умеет ничего другого, кроме как убивать и страхом заставлять работать на себя. И не думаю, что среди вас, даже лучше знающих ситуацию найдутся их сторонники. Все-таки то, что предлагаем мы, обычным гражданам нашей многострадальной страны, должно больше импонировать.
Морозов говорил сильно с чувством. И даже встречавшиеся в его речи тавтологии были незаметны и мы никто, думаю, не обращали на них внимание. Я слушала его сначала со скепсисом, но когда он заговорил о конкретных вещах, то я откровенно заинтересовалась.
– В вашем районе действует значительный отряд партизан. Мы знаем что они, так или иначе, пользуются поддержкой населения. И мы не осуждаем тех, кто им помогает. Добровольно или из страха помогает. Ведь эти партизаны, это тоже народ нашей страны. Пусть и заблуждающийся, пусть и непримиримо борющиеся против нас за свое видение их мира. Они хотят, чтобы снова глядящие загнали всех в лагеря и под автоматы. Но они скоро поймут, что возврат невозможен. Что люди, которые будут жить при нашей власти, не захотят обратно в страх и нищету их жизни. И когда партизаны лишаться поддержки граждан опомнившихся, что они помогают тем, кто потом их же будет строем на принудительные работы отправлять… Тогда да… Мы победим. Даже не мы. Мы-то просто выполним волю свободных людей. Вы победите. Именно вы сидящие в этом зале победите и начнет строить новую счастливую жизнь, где не будет места убийствам и войнам. Но пока партизаны могут рассчитывать на сочувствующих, эта война не прекратится. И я собрал вас здесь, чтобы спросить. Да именно, чтобы спросить. Выслушать вас, как слушаю и других, и узнать ваше мнение. Что, по-вашему, нужно сделать, чтобы прекратилась эта война и чтобы единая страна зажила спокойно и созидательно. Как убедить партизан, чтобы они оставили свои попытки реставрации и вернулись в свои дома, к своим семьям или просто вернулись в общество? Он выжидательно посмотрел в зал и, не слыша ответов, сказал:
– Я понимаю, что вы привезенные сюда даже против своей воли не готовы к такому разговору со мной. Для вас я Вовка Отморозь, как окрестили меня глядящие. Я тот, кто измором брал города и поселки. Я тот, кто вешал предателей и дезертиров, что своих, что чужих. Я не буду утверждать, что все нарасказанное вам глядящими неправда. Было, и что вешал дезертиров и предателей. Было что и города, не имея сил на штурм, брал голодом. Это война. Но она мне, как и вам так осточертела… И я, как и вы, хочу ее закончить. И чтобы закончить ее нормально я должен знать ваше мнение как это окончание должно выглядеть. Если вы разумно скажете, что должен победить кто-то один… Я пойму это. Если вы скажете, как многие другие что пришло время договариваться и это я пойму. Если вы не ответите, вот что будет хуже всего. Если вам все равно, или если вы не сможете преодолеть свой страх и честно сказать, что вы ждете. Именно, с молчаливого согласия народа, глядящие смогли поставить его на колени и заставить служить себе. Вы хотите, чтобы вы опять домолчались до колючих проволок и комендантского часа? Нет? Тогда я спрашиваю вас, чего же вы хотите? И от нас и от них. Раз вы не могли сказать им, скажите мне. Я вот он. Я пришел к вам, чтобы говорить. Так говорите. Вот ты…
Сидящий рядом со мной молодой мальчик на год или два старше меня в немом страхе попытался вдавиться в кресло еще глубже. Под указывающей рукой и взглядом Морозова он не знал, куда деть себя.
– Вот ты… - повторил Морозов и сказал: - Ты хочешь завтра быть призванным глядящими на службу и умереть от пули снайпера в первый же день? Сколько тебе? Ты совсем молод. Неужели ты хочешь просто так погибнуть. И так кругом несчитано погибших. Сколько друзей, родственников, знакомых мы потеряли в Последнюю ночь. Неужели и ты хочешь так же сгинуть? Не познать новой весны, не влюбится, не найти себе жены. Не построить только свое счастье с любимыми? Ты хочешь погибнуть, упасть в ледяную грязь и потом быть закопанным в общей могиле? Ее называют братской. Но это не могила и не братская. Знаешь, как хоронят глядящие? А я знаю, я сам это видел! Своими глазами! Свалка это, а не могила. Свалка человеческих тел. Людей, что еще недавно говорили, дышали, смеялись. А потом раздетые были свалены в яму и завалены землей. Так ты хочешь кончить?
Мальчик замотал головой, а мы рядом сидящие невольно отпрянули от него словно он уже и, правда погиб и похоронен. Или что сейчас он сам умрет пот неистовым взглядом Морозова. Переведя взгляд на меня Лидер сказал, не снижая тона:
– Или может быть, ты хочешь быть изнасилованной в придорожной канаве? А? Не важно, чьими солдатами заметившими тебя. Быть изуродованной и душой и телом? Хадис сволочь. Он сказал, не вставая с места.
– Ее и так глядящие изнасиловали. Я даже задохнулась от стыда и злости.