Одержимые злом
Шрифт:
– Я давно собирался поехать в Советскую Россию, - сказал Гул после того, как мы обменялись мнениями о качествах вина, заказанного с шумной суетливостью Стадерюпасом.
– Но есть некоторые осложнения, вы знаете о них, и меня пугают ваши расстояния. Россия так огромна, что ее надо изучать долгие годы. Странный, загадочный и еще несложившийся мир, вроде тех материков и морей отдаленных геологических эпох, где силы природы работали с удесятеренной энергией и производили все новые и новые формы жизни.
Гул поднял свой стакан с вином, задумчиво глядя через него на яркий свет лампы. У него, видимо, вообще была манера внезапно прерывать разговор и о чем-то сосредоточенно думать, не обращая внимания на своих собеседников.
Потом ученый начал подробно расспрашивать меня
Так началось мое знакомство с человеком, великое изобретение которого, как я теперь наверное знаю, могло бы в несколько дней уничтожить все силы фашистской Германии, накопленные ею в течение многих лет. Радионит Гула действительно существовал, и скрытой в нем силе не могло противиться никакое человеческое сооружение. Правильнее было бы сказать, ничто материальное не могло уцелеть под действием этого адского разрушительного пламени, которое превращало в первобытный хаос, в лучи, исчезающие за пределами нашей планеты, все, что приходило с ним в соприкосновение. Как будет видно ниже, пользуясь изобретением Гула, его джином разрушения, заключенным в платиновые трубки, можно было уничтожить, стереть с лица земли не только любой город, крепость или армию, но взорвать, распылить, превратить в ничто любую горную цепь, будь то Кавказ или Гималаи.
Впоследствии я узнал, что, когда мы сидели в мирном кафе на площади Гедиминаса, небольшая трубочка с радионитом лежала в кармане Гула. Мне становится смешно и страшно, когда я вспоминаю красное и добродушное лицо пошляка Стадерюпаса, легкомысленного и развязного Финнела и между ними этого гения разрушения, который спокойно, маленькими глотками пил портвейн и время от времени дотрагивался рукой до футляра, оклеенного красной сафьяновой кожей, в котором лежало то ужасное, что могло в несколько минут образовать в центре Вильнюса крутящийся огненный вихрь, постепенно углубляющийся в землю, в котором, как в гигантском водовороте, исчезли бы театры, дворцы, каменные громады домов, люди и самая почва...
На следующий день утром ко мне в комнату неожиданно вошел Гул. К моему удивлению, он задал мне несколько вопросов, касающихся моих занятий на родине, спросил, долго ли я предполагаю оставаться в Литве, и, наконец, сказал:
– Так как вас ничто не удерживает в Вильнюсе и, будучи писателем и журналистом, вы хотели бы увидеть как можно больше, то я был бы очень рад, если бы вы нашли возможность заглянуть ко мне в Тракай. Это прекрасный, древний и очень интересный городок. Моя лаборатория помещается в опустевшем монастыре, в нескольких километрах от центра Тракая. Места у меня много, монахи не переставали строить свой каменный лабиринт в течение столетия, и я сам не знаю всех уголков и переходов этого бесконечного сооружения. Со своей стороны, вы будете мне очень полезны, если поможете выучиться русскому языку, на котором я свободно читаю, но мне теперь необходима практика.
– Ваше приглашение слишком неожиданно! И потом, я не могу так долго оставаться в Тракае, чтобы вы могли извлечь серьезную пользу из моих уроков.
– Я полагаю, что мне не хватает главным образом правильного произношения, - ответил Гул, переходя на русский язык.
– Как видите, я достиг некоторых успехов!
– Разрешите мне спросить, чтобы облегчить задачу, с какой целью вы изучаете русский язык?
Гул секунду помолчал и потом ответил:
– Может быть, мне все-таки придется поехать в Россию. После Литвы это единственная страна, которой я могу предложить свой труд.
– Как профессор химии?
– Нет, как изобретатель.
– Хорошо. Поскольку я собираюсь ехать в Бирштонас, то ваше предложение
не нарушает моих планов. Через одну или две недели я могу быть в Тракае, однако затрудняюсь сказать, сколько времени проживу в вашем монастыре.Гул был, видимо, очень доволен моим согласием.
– Вы только приезжайте, а там мы сумеем вас удержать, - сказал он на прощанье.
– Телеграфируйте, я вышлю за вами автомобиль.
Он пожал мне руку и направился к дверям, но на пороге остановился и сказал фразу, странного смысла которой я долго не мог понять:
– Какая бы ни была погода, вы поедете в открытом экипаже - непременно в открытом! И, пожалуйста, в предместьях монастыря сидите так, чтобы вас хорошо было видно всем, кто идет по обочинам дороги. С этими словами он вышел из комнаты.
В Тракай я ехал в теплое, пасмурное апрельское утро. Иногда накрапывал мелкий дождь, порывы ветра буйно и весело шумели в вершинах ив и тополей, но, несмотря на тучи и дождь, в этой части цветущей долины реки Нярис уже чувствовалось широкое и свежее дыхание Балтийского моря. Мы ехали в большом автомобиле с откинутым парусиновым верхом. Водитель угрюмый, плечистый малый по временам пристально и внимательно смотрел на меня, держа руку в толстой кожаной перчатке на рулевом колесе. Еще перед отъездом я сразу отметил в лице этого человека какую-то странную, неприятную особенность, но не мог понять, в чем она заключается, пока один из носильщиков, побрякивая полученными мелкими монетами, не крикнул шоферу:
– Ну, Гинтарас, протри хорошенько свой стеклянный глаз, чтобы не вывалить в Нярис багаж и пассажира!
Гинтарас промолчал и плавно тронул автомобиль с места. Через несколько минут, когда мы уже мчались по блестящему от дождя шоссе, он повернулся ко мне и медленно, разделяя слова, сказал:
– Стеклянные глаза тоже имеют свои преимущества!
Я не нашел что ответить на это странное замечание... На пути в Тракай, древнее пристанище католичества, на каждом повороте видишь какую-нибудь средневековую башню с узкими, как щели, окнами, церковь или часовню, украшенную изображениями святых и аллегорических чудовищ. Иногда этим каменным изваяниям не хватает места на стенах, и они, подобно густо разросшимся вьющимся растениям, поднимаются над крышами, оплетают колонны, заглядывают в цветные окна. Рядом с этими остатками исчезающего мира вырос небольшой город, строения которого теснят и давят каменные призраки отдаленного прошлого. Блеснуло озеро, и на широкой глади его я увидел уродливые очертания нескольких разрушенных арок старинного моста, построенного, по преданию, дьяволом. Я спросил Гинтараса об этой легенде.
– Не знаю!
– ответил он.
– В Тракае давно уже нет ни святых, ни чертей.
– Ловко обогнув ехавший нам навстречу огромный фургон, он добавил: - Впрочем, одного я видел!
– Кого?
– Полагаю, что это было то, о чем вы спрашиваете, - уклончиво ответил водитель.
– Где же вы его видели?
– спросил я, все более и более удивляясь странным ответам и замечаниям моего спутника.
Но Гинтарас снова замолчал и молчал, пока мы не проехали мимо зеленого острова, густо заросшего у берегов старыми ивами, ветви которых наклонялись к самой воде. Когда мы миновали город, дождь усилился, и я было хотел нарушить просьбу Гула и попросил водителя поднять парусиновый верх машины, но Гинтарас отрицательно покачал годовой. Я раскрыл зонтик и сидел среди своих намокших вещей, обозревая ярко-зеленые поля, убегавшие по обеим сторонам превосходного широкого шоссе. Впереди показалась роща, и Гинтарас вдруг сбросил скорость. Это меня окончательно вывело из терпения.
– Послушай, парень, мне совсем не нравится мокнуть под дождем! Слышишь?
– Благодарю вас, я слышу очень хорошо!
– Что такое?
– закричал я, окончательно рассерженный этим глупым ответом.
– Поезжай скорей!
– Вы куда хотите сегодня доехать?
– К профессору Гулу, конечно. Что за вопрос?
– Ну так если вы не хотите очутиться в другом месте, то мы должны ехать через лес самой малой скоростью.
– Ничего не понимаю.
– Если бы и понимали, то дождь донимал бы вас не меньше.