Шрифт:
Герман МАРИНИН
ОДЕРЖИМЫЕ ЗЛОМ
(Из записей журналиста)
В начале тысяча девятьсот сорокового года я жил в Вильнюсе в небольшом отеле на площади Гедиминаса, почти совершенно пустом в это глухое время года, когда зимний сезон оканчивается, а весенний еще не начинается. Моим соседом был богатый купец из Клайпеды, страдавший множеством болезней, которые он днем лечил у литовских знаменитостей при помощи радия, электричества и световых лучей, а ночью - в кафе "Вильна", усердно глотая коньяк, кальвадос и ликеры. Этот маленький толстый человек с красным лицом, на котором отчетливо проступала тонкая сеть фиолетовых жилок, и длинными седыми бровями, представлял настоящий сборник медицинских наук или, правильнее говоря, полушарлатанских способов лечения. Он перепробовал все патентованные средства, проглотил такое количество всевозможных микстур, чудесных экстрактов и отваров целебных трав, что было совершенно непонятно, как он перенес такое лечение и остался жив. Господин
Ко мне в комнату Сталерюпас входил с какой-нибудь банкой или коробкой с пилюлями и отварами, и настойчиво предлагал попробовать новое чудодейственное средство.
– Берите, берите!
– повторял он, видя мою нерешительность.
– Я, слава богу, имею достаточно денег, чтобы угощать такими вещами всех своих знакомых.
– Да вы скажите прежде, что это такое?
Сталерюпасу только и надо было услышать подобный вопрос. Он садился в кресло, бесцеремонно отодвигал мои бумаги и с манерами извозчика - мой сосед, впрочем, не скрывал, что он в молодости был кучером и погонщиком скота - начинал излагать неистощимый запас своих медицинских познаний. Он говорил о женьшене и рогах изюбра, о броунсенаровской жидкости и гомеопатии, об ультрафиолетовых и инфракрасных лучах, о тибетских травах и китайском способе лечения земляными червями, отваром пауков и вытяжками из гусениц шелкопряда, об иглоукалывании и хатха-йоге. Был только один способ прекратить словоизвержение Сталерюпаса, прерываемое хриплым кашлем, от которого звенели стеклянные подвески в люстре - это встать и решительно заявить, что вы должны идти, что вам некогда слушать лекцию о каком-нибудь индийском бальзаме, но и после этого бывший кучер сдавался не сразу. Он загораживал двери своим тучным коротким телом, удерживал меня за пуговицы сюртука толстыми пальцами, украшенными перстнями с целебными камнями, и продолжал говорить, пока вдруг не вспоминал, что ему пора бежать в какой-нибудь кабинет металлотерапии или принимать световую ванну.
Другим моим соседом был опереточный артист, носивший отделанный мехом костюм фантастического покроя, яркий бархатный жилет с черными и красными разводами и голубые лайковые перчатки. Господин Финнел, хорошо известный посетителям веселых ночных уголков Вильнюса, желал быть оригинальным и неподражаемым во всем, начиная с внешности. Ему действительно удалось добиться этой трудной цеди, казалось бы, превосходившей силы пустого и ограниченного малого, каким он был. Булавку в галстуке Финнела украшал искусственный брильянт, отшлифованный в виде чечевицы, смотря в которую можно было увидеть панораму Рижского залива; его черная тяжелая палка заканчивалась серебряным черепом, глаза которого светились в темноте; кошелек был из настоящей крокодиловой кожи - так, по крайней мере, уверял сам актер - а материалом для часовой цепочки послужили пепельные, каштановые, черные и золотистые волосы, подаренные на память этому поистине необыкновенному человеку его старыми и новыми приятельницами. Но самое изумительное из его оригинальных свойств заключалось в той манере, с какой он снимал и клал свой цилиндр, стягивал с пальцев и бросал перчатки.
– Искусство снимать шляпу - величайшее искусство - говорил мне Финнел, искренне удивляясь той небрежности, с какой я проделывал необходимые для этого движения.
– Тут все должно быть обдумано и рассчитано, потому что очень часто, например, на прогулке в парке или на скачках, вы, при помощи шляпы и головы, можете завязать новые, полезные и ценные знакомства или расстроить старые. Есть около пятидесяти способов кланяться, но я изобрел еще один. Я снимаю цилиндр не спереди, а сзади, что позволяет не закрывать лица. Теперь перчатки. При помощи десяти пальцев, затянутых в лайковую кожу, вы можете разыгрывать целые симфонии, не произнося ни одного слова, выражать самые разнообразные чувства.
В то время, когда я жил в Вильнюсе, артист не имел роли и занимался тем, что показывал туристам, с которыми он повсюду заводил знакомства, "самое интересное" в Вильнюсе, неизменно начиная эти обзоры с площади Гедиминаса и заканчивая их... Но кто скажет, где и перед чем остановится господин Финнел, располагающий туго набитым кошельком скучающего иностранца или провинциала.
В одно ненастное утро, когда хлопья мокрого снега залепляли зеркальные окна модных магазинов напротив отеля, в мою комнату, не постучавшись, ворвался Сталерюпас. Он был еще не одет и явился в ночной рубашке и домашних туфлях, волоча за собою голубые подтяжки.
– Слышали? Вот так история!
– кричал он.
– В нашем коридоре поселился еще один жилец. И знаете, кто? Пусть я лопну, если это не сам Гул! Вот она штука-то какая!..
Разбогатевший погонщик скота сиял от восторга, как будто приезд этого Гула был одним из самых счастливых событий в его жизни.
– А кто он такой, этот Гул?
– полюбопытствовал я, продолжая умываться.
– Как, вы не знаете? Ну, так я вас сейчас просвещу. Гул -
знаменитый ученый; он изобрел или изобретает аппарат для соединения радиоактивных лучей, которые испускает земля: понимаете, что из этого может произойти? Я куплю такую штуку и у себя в Клайпеде буду собирать эти лучи, как дождевую воду. Все, кто пожелает лечиться, пожалуйте к Сталерюпасу, который ни с кого не возьмет ничего. А если кто-нибудь не пожелает исцелиться добровольно, тому я устрою радийную ванну в его собственном доме! Хи-хи-хи!.. Вот будет потеха: никто не отвертится - хочешь, не хочешь, лечись! Повернул линзы, отражатели, нажал кнопку - и закатывай через стенку радиоактивные души. Сейчас одеваюсь и иду к Гулу! Я предложу ему за аппарат самую высокую цену. Туго набитый кошелек действует иногда сильнее радия.Закончив свою болтовню этой плоской остротой, Сталерюпас убрался в свою комнату доканчивать туалет, а я мог приняться за чтение газет. Просматривая новости, я увидел в отделе хроники небольшую заметку о профессоре Гуле.
"Знаменитый химик, - указывалось в информации, - продолжает свои работы над изобретением особого вещества неслыханной разрушительной силы, которое должно внести полный переворот в военное дело. Радионит - так назвал это вещество профессор Гул - создаст такую же новую эру в борьбе народов, как и изобретение пороха. Крепости не понадобятся, так как они не будут представлять никакой защиты от невидимых разрушающих лучей, а сражения полевых армий станут напоминать мифы о боях богов и титанов, в которых принимали участие стихийные силы природы. К сожалению, Гул до настоящего времени вынужден проводить опыты на свои личные средства, так как те физико-химические принципы, на которых он основывает свое изобретение, не получили общего признания, относятся к наиболее темной области в науке о природе и вызвали множество возражений со стороны ученых не менее выдающихся, чем сам изобретатель радионита".
Я подумал, что такой человек может быть одинаково и гением, и ученым шарлатаном, который надеется извлечь приличное состояние из своего мнимого открытия. В этот день мне, по-видимому, не суждено было заниматься ничем другим, как только разговорами о Гуле. Он оказался блистательной кометой, нарушившей жизнь сонного и скучного отеля. Едва я окончил чтение, как в комнату вошел Финнел, держа в руках тщательно вылощенный цилиндр.
– Я иду к Гулу! Эти ученые нуждаются в том, чтобы их время от времени встряхивали и освежали.
– На месте Гула я не пожалел бы для вас нескольких граммов его знаменитого радионита.
– А я вам говорю, что со всеми своими сверхразумными веществами он не устоит перед Финнелом. Через два-три часа мы поедем с ним к замку Гедиминаса или в рощу за Нярис, а вечером будем ужинать в кафе, на углу площади Гедиминаса. Приходите туда, я вас с ним познакомлю!
Финнел два раза повернулся перед зеркалом, стер платком часть пудры с лица и направился к двери.
– Постойте!
– остановил я его.
– Объясните мне ради всего святого, каким путем вам удается каждую минуту заводить все новые и новые знакомства и притом с людьми, у которых с вами нет ничего общего. Вчера утром вы утащили куда-то из пятого номера почтенного ксендза, вечером овладели каким-то подозрительным польским паном, третьего дня я видел вас в обществе двух нетрезвых немецких дельцов, которым вы почему-то показывали городскую ратушу, сегодня этот странный изобретатель радионита, а завтра, может быть, какой-нибудь перуанец или французский винодельческий магнат. Какая-то человеческая энциклопедия! И самое удивительное, что со всеми ними у вас с необычайной быстротой завязываются приятельские отношения. Что это за необыкновенная способность?
Финнел с удивлением посмотрел на меня.
– Что же тут необыкновенного?
– Ну, хотя бы то, что вы находите темы для разговоров со всеми этими вечно сменяющимися людьми.
– Я никогда не ищу темы, - ответил Финнел.
– Мы говорим все об одном и том же. Со мною все могут быть совершенно откровенны, так как я лишен всяких предрассудков - английских, американских или ваших русских. Один очень известный английский романист сказал мне: "Вы, Финнел, в моральном смысле человек совершенно голый. Поэтому все так легко и свободно себя с вами чувствуют". Однако мне пора к Гулу! Не забудьте, в девять часов приходите в кафе!
Любопытство мое было сильно задето, а вечером, несмотря на отвратительную погоду, я пошел на площадь Гедиминаса. Кафе, куда пригласил меня Финнел, принадлежит к числу самых дорогих и роскошных во всем Вильнюсе. Здесь не бывает той суетливой толкотни, как в заведениях подобного рода на соседних бульварах. Войдя в небольшую залу, устланную пушистым розовым ковром, с позолоченной эстрадой для музыкантов, я сразу увидел круглое, сияющее счастьем лицо Сталерюпаса, рядом с ним прямую фигуру Финнела и напротив высокого, слегка - согбенного человека лет пятидесяти. У него были черные вьющиеся волосы, небольшой красивый лоб, резко очерченные, точно подведенные карандашом, брови. Выражение лица было насмешливое и вместе с тем грустное. Финнел быстро поднялся мне навстречу и громко представил Гулу. При имени профессора посетители кафе, сидевшие за соседним столом, повернулись в нашу сторону и с любопытством посмотрели на ученого.