Мышь!
Шрифт:
— Ну и чё, откуда ты, нищебродка? — раздался со спины хрипловатый и наглый голос. Спрашивала та, что была в цветастой олимпийке. — Лера скосила глаза и увидела крашеные рыжие волосы, собранные в хвост, острый подбородок и тонкие, плотно сжатые губы.
— Со Знаменки, — негромко ответила Лера, стараясь не привлекать внимания классной. — Километров двести отсюда.
— А, деревня… По тебе сразу видно. И чё припёрлась сюда?
— Мама притащила. Жизни там нету ей.
— А тут думаешь, будет?
— Увидим.
Повисла неприятная пауза. От этой девчонки повеяло настоящим холодком и угрозой. Лера уткнулась в тетрадь и попыталась сосредоточиться
— Чё там жуёшь в крысу? Жувка есть? — спросила хабалка, заметив, как Лера нервно ёрзает на стуле.
— Последняя была.
— Гонишь! — раздался возмущённый голос. — Нехорошо же жопиться.
— Отвечаю, последняя, — прошипела Лера, надеясь заткнуть приставалу.
— Ну смотри, не проотвечайся, — голос сзади стал ещё более холодным.
— Тихо там, на галёрке! — прикрикнула классная, и почти что на минуту это подействовало. — На перемене познакомитесь.
Воцарилась тишина, и урок продолжился. Писульки в тетрадке становились всё более непонятными. Буквы расплывались, цифры путались, и она поймала себя на том, что уже несколько минут рисует на полях — маленький домик с трубой, из которой идёт дым. Знаменский домик. Их домик. Она торопливо зачеркнула рисунок.
— Я — Машка Лапина, Лапа у меня погоняло. Меня тут все знают. А у тебя погоняло есть? — раздался позади голос.
— Нету.
— А сотка есть? Мне на жвачку не хватает.
— Не, нету.
— Какая-то ты некомпанейская, — буркнула Лапина. — Люди к тебе со всей душой, а ты Жучка какая-то. Вот тебе погоняло.
Компания похихикала, пропесочила все вариации на тему имени и фамилии Леры, подуспокоилась. И вдруг Лера услышала сзади показательное чавканье жвачкой. Затылок снова загорелся от пристального взгляда, на этот раз этой хулиганки.
— Сига, может, есть? Курить уже хочется.
— Не курю.
Ответ компашке не понравился, раздалось протяжное и недовольное «у-у-у». Лапа сзади громко и расстроено вздохнула, заёрзала на стуле.
— Ничего. Мы тебя научим делиться, деревня. Вот тебе жвачка, например.
Лера почувствовала едва ощутимое касание к волосам, и услышала новый взрыв мерзкого хихиканья.
Тело её хотело задёргаться, повернуться и посмотреть в лицо этой Лапиной, рука захотела вскинуться и почувствовать, что эта сучка сделала с её волосами. Она сразу же поняла что… просто не хотела принимать. Не хотела верить, что это происходит, что это происходит с ней, происходит в первый же день, в первый же час.
В ноздри ударил запах. Мерзкий, химический, сладкий.
Клубничная жвачка. Такая же, которую она купила на папины деньги. Которой бы она поделилась с этой Лапиной, если бы могла… Но этой Лапиной не нужна была жвачка. Ей нужно было другое. И она это получила.
Лера с трудом удержала себя в руках от всяких реакций. Пальцы сжали ручку так, что ногти воткнулись в кожу. Только скандала и драки на первом же уроке ей не хватало. Только не сейчас. Только не так.
Изо всех сил она старалась держаться и изображать учёбу, будто бы ничего не случилось. Записывала что-то в тетрадь, не понимая ни слова. Смотрела на доску, не видя её. Умоляла время идти быстрее.
Прозвенел звонок.
Лера подождала, пока гогочущая компания покинет класс, и бросилась к туалету. Подождала, пока оттуда уйдут все и начала крутиться перед зеркалом, пытаясь найти жвачку.
Упёрлась пальцами в липкую эластичную массу. Жвачка была размята и
вдавлена в волосы умело, со знанием дела… втёрта, вмята, словно Лапа делала это не в первый раз. Как могла, обхватила, потянула, вырывая её вместе с клоком волос, стараясь удержать в глазах слёзы.Выбросила.
Остаток дня прошёл как в тумане. На следующем уроке она отсела на первую парту, к тихой девочке с косичками и в очках, которая посмотрела на неё удивлённо, но ничего не сказала и чуть подвинулась, освобождая место. Лера была ей за это благодарна — молча, отчаянно, до комка в горле. Хулиганьё ушло на два урока раньше, напряжение в классе немного спало, но ей никто и слова не сказал и не попытался как-то познакомиться или хоть как-то обозначить её существование на белом свете.
Хотя бы не смеялись.
Может, и не заметили ничего.
Или заметили, но промолчали. Что, в общем-то, одно и то же.
***
Дома её встретили тишина и одиночество.
Мама вышла по делам — в магазин или искать работу, — а значит, не нужно будет прятать от неё волосы и прикидываться, что всё в порядке.
Лера швырнула сумку в угол прихожей, сорвала с себя куртку, бросилась в ванную.
От спокойствия и хладнокровия не осталось и следа. Она задыхалась, и её трясло. Руки ходили ходуном, и она вцепилась в край раковины, чтобы хоть как-то удержать себя на месте.
Она всё ещё чувствовала что-то инородное в её волосах, вместе со слюнями этой Лапиной. Словно какое-то насекомое. Мерзкое, холодное, склизкое. Она снова потянулась туда пальцами и попыталась выдернуть застывшие кусочки жвачки силой, но, естественно, это не помогло. Волосы слиплись, спутались, и чем больше она тянула, тем хуже становилось.
Вздохнула, наткнулась глазами на висящие на крючке ножницы. Схватила их, попыталась подлезть к осквернённой пряди, отчаянно закрутилась перед зеркалом.
Прицелилась.
Попыталась унять дрожь в руке.
Решилась.
Отрезала.
Прядь упала в раковину, и Лера смотрела на неё — и почувствовала, как что-то внутри неё тоже что-то отрезалось.
Было очень жалко. В себе она почти ничего не любила, но волосы были исключением. Зимой они обычно блекли и теряли жизненную силу, но летом блестели воронёным крылом, на них заглядывались и мальчики и девочки.
Она сходила до прихожей, выдрала просроченный ещё с лета лист календаря, скрыла в него волосы и выбросила в мусорку. Маме этого видеть не нужно. Будут вопросы, на которые не хочется отвечать. Будут причитания, будет «я же говорила», будет «а я предупреждала», и от этого станет только хуже.
Вернулась в ванную.
Уставилась в разбитое зеркало.
Пять, десять или пятнадцать минут отчаянной работы расчёской показали, что причёска её лучше не стало. Место, где была прядь, теперь зияло — не дыра, нет, но заметное поредение, которое она пыталась прикрыть соседними волосами, и они не слушались, топорщились, лезли не туда. Пришлось собрать всё в хвост, показать эти оттопыренные уши. И так она и будет ходить какое-то время.
За что ей это?
Деревенским был нужен хотя бы формальный повод. Грубо разговаривала, миловалась с занятым парнем, рассказала секрет, украла. А тут-то чего надо было? Что Лера сделала не так, чтобы заслужить такое? Вошла, села, ответила на вопросы. Не нагрубила, не задрала нос, не полезла на чужую территорию, никого не трогала. Просто существовала. И этого оказалось достаточно.