Мы - до нас
Шрифт:
– С ребенком даже не дают проститься!
(засовывая в карман сына деньги):
Вот тебе десять золотых монет -
В дороге может всякое случиться…
Ты правда не боишься сильно?
Святослав:
– Нет…
Гита
(оглядываясь на недовольно кашлянувшего мужа):
– Я это просто так… на всякий случай,
И на меня сердито не смотри!
Мономах:
– Ты понапрасну княжича не мучай,
А лучше
Гита
(с недоумением):
– Какое еще может быть тут дело?
Мономах
– Тогда я сам напутствую его!
(сыну, строго):
– Веди себя достойно, твердо, смело,
А главное – не бойся ничего!
Княжич согласно и быстро кивает, незаметно кулаком утирая нос.
Мономах
(сыну):
– Ну вот, я все сказал. И – Бог с тобою!
Дай я тебя теперь благословлю
Вот так… так…так… отцовскую рукою!
Мономах осеняет сына большим крестом и только после этого целует в голову.
Мономах:
– И вытри слезы. Знаешь – не люблю!
В дверях снова появляется Ратибор и, похлопав по рукоятке меча, красноречивыми жестами показывает, что хан Кидан больше не будет ждать.
Мономах
(Гите):
– Ну, что стоишь и ждешь беспечно?
Благословляй же сына, мать!
Гита:
– Что?.. А?.. Да-да, конечно!
(торопливо, вперемешку с частыми поцелуями, крестя сына):
Я плохо стала понимать…
Мономах, Гита и Святослав выходят.
Как только слуги выносят последний стол, в гриднице появляются Ратибор и Олбег.
Ратибор
(Олбегу - выгнав остававшихся слуг):
– Отряд готов?
Олбег:
– Да, если что – не медля!
Ратибор
(хмуро):
– Вот это «если что» - страшней огня!
И как он не поймет, что это не для -
Его, его детей, жены, меня?!
(после короткого раздумья):
Что наши торки?
Олбег:
– Согласились тоже!
Ратибор:
– То – хорошо. Аж отлегло в груди!
На половцев они точь-в-точь похожи…
Ты им одежду степняков найди!
Олбег:
– Уже достал!
Ратибор:
– А что изба-истобка?
Олбег:
– Как ты велел, сказал я мастерам!
Ратибор:
– Добавь, чтоб крышу сделали торопко!
(усмехнувшись)
– То есть, не сделали… Скажи, проверю
сам!(опять немного подумав)
Пока что все… Как главное услышим,
По моему сигналу и начнем!
Пошли!
Ратибор с сыном уходят. Вошедшие слуги начинают гасить свечи.
Летописец:
– И это тоже мы запишем -
Как темные дела творятся днем…
Входят расстроенные Мономах и Гита. В гриднице темно. Горит только один канделябр с тремя зажженными свечами. Они останавливаются около него.
Мономах:
– Вот и уехали. Ты успокойся, лада!
Гита:
– Прошу меня не трогать! Как ты мог?
Мономах:
– Не буду, хорошо…Так было надо!
Гита:
– Все надо…надо…надо… О, мой Бог!
Гита:
– Ведь он – мой сын!
Мономах:
– Мой, между прочим, тоже!
Гита:
– Тем более! Так шел к моим рукам,
Так ласков был, а ты его, о Боже,
Отдал на растерзанье степнякам!
Мономах:
– Да ничего, поверь мне, не случится!
Гита:
– Как ничего? И как спокойно ждать?
Ты что, не видел этих ханов лица?
Я б и раба им не решилась дать!
Нельзя играть так мальчика судьбою!
Всё это, князь, сведет меня с ума…
Мономах:
– Ну, раз уж мы на титулы с тобою,
Княгиня, ты должна понять сама!
Во-первых, он не мальчик, а мужчина -
Ему не к лику кружевная вязь!
Он воин, и на это есть причина,
Ты видела ее сегодня…
Гита:
– Князь!
Мономах
(не давая ей говорить):
– Второе есть. Он – княжич. Это значит
Вести дружину за собою в бой,
Когда охрана по бокам лишь скачет,
И только враг бывает пред тобой!
Вот почему мы сызмальства их учим
Скакать, стрелять, рубить, колоть и бить…
Ты все твердила, что напрасно мучим!
А мы – любя! Чтоб позже не сгубить…
Мономах подходит к двери, подзывает гридня и, сказав ему что-то, возвращается.
Мономах:
– О чем я, бишь?..
Гита:
– О гибели детей!
Мономах:
– Тогда о третьем, и последнем -
О половцах…
Гита:
– Что, говорят, едят живых людей?
Мономах:
– Не надо верить глупым бредням!
Да, половцы, чего таить греха,
Действительно, сырое мясо ели,
Но – лошади, барана, петуха!
А с нами научились – подглядели,