Московские эбани
Шрифт:
– Меня?! Но я вовсе не собиралась сюда приходить!
– И все-таки, если я пришел сюда, сам не зная зачем, и ты тоже, то значит, в этом был какой-то смысл.
– Промурлыкал он почти нечленораздельно в ответ. Он бы не за что не решился сказать ей, что уже не первый вечер проводит в этом кафе, в надежде, что встретит её как бы случайно.
– Нет ни в чем никакого смысла.
– Отрезала Виктория.
– Но... же... ведь... Ты такой же символист, как и я!
– воскликнул он, задыхаясь от мысли, что она также резко, как и в последнюю их встречу встанет и уйдет. Главное заинтересовать её чем-то: - Вот я, к примеру, увидел однажды поле - смотрю: картофельное поле вроде бы, а на самом деле там...
– Вадим чуть не сказал "ананасы", но заглотнул воздух и подумал, что уже больше недели прошло с тех пор, как он вывез её картины. Вывез
– Вы увидели поле и что?
– напомнила ему Виктория.
– Что - все! Понял - горизонтали шагать некуда. Везде одно и тоже.
– Что ты сказал?!
Он заметил, что она забылась и перешла на "ты". Выпил глоток сухого вина из её стакана. Она не возмутилась, как могла бы раньше, а сидела и ждала его слов. Он не знал что сказать. Она пристально вгляделась в него и резко погрустнела:
– Зачем ты летал в Таиланд?
– Я?!
– ещё минуту назад думая, как сказать, что готов предоставить ей под галерею часть своего офиса, что её картины уже Москве и ещё многое что, но вдруг почувствовал, что не может признаться.
– Летал.
– Сказала она утвердительно и задумчиво склонилась над стаканом вина.
– Конечно же - это ты. А я-то...
– Не-е.
– Замотал он отчаянно бородой.
– Где ж ещё ты мог так быстро загореть?
– Да хоть в солярии при бассейне.
– Лень там, - бросила она, глядя мимо него, мимо всех, - куда-то далеко-далеко за пределы стен.
– Но мадам!
– он приосанился.
– А в Таиланд не лень лететь?
– Не лень.
– Уверено кивнула она и, притянув к себе свой стакан с вином, выпила половину оставшегося вина.
– Это ты был в моей галерее!
– Где?!
– Сигарета погасла, он взял её зажигалку со стола и оглянулся, чтобы привычном жестом окликнуть официанта. Но официанта не было - была длинная очередь у буфетной стойки.
– Давай перейдем в другой зал, там дают красное пиво и народу поменьше.
– Ты был там. Это ты все время спрашивал у Палтая жила ли я одна или с кем-то. И когда он отвечал тебе, что жила я со всем миром и в тоже время отдельно как остров, ты спрашивал, а кто конкретно составлял мой мир. В моем доме частенько останавливаются русские, аквалангисты любят его, но никому в голову не приходило учинять такой допрос. Ты, только ты и мог, спрашивал, что я любила. И Палтай отвечал, что я любила смотреть на гору. Но было влажно и горы не было видно. Твой друг изнывал то скуки, приставая к местным тайкам, как к проституткам. Палтай с трудом блокировал его то алкоголем, то, намечая ему окольные пути, а ты, не обращал на все это внимания, постоянно оказывался на террасе, ожидая увидеть гору. Ты увидел её. А дальше что? Дальше наплел тут же с три короба про свои возможности, вошел в доверие к Палтаю и Пинджо, забрал мои картины... Перекрестился на гору перед отъездом...
– Чего? Я и без того ни на что не крещусь, а чтобы ещё на какую-то гору?!
– С ужасом уставился он на нее. Пот покатил. Она говорила ему такие подробности, которые не подметили знакомые ему люди, они доложили бы о другом.
– Ты был прав. Это была необычная гора. Она никогда не прорисовывалась четко, как вроде бы: и есть, и нету. Но она была, и в тоже время, в сущности, была миражом. Шелковым... Я медитровала на нее. И это ты вызвал у Палтая, когда начал говорить о сексе, о том, что в Таиланде без этого невозможно, усмешку над своей уверенностью в том, что ты знаешь, без чего не может человек... Он показал тебе на гору и сказал, что настоящий человек больше своего тела - тело лишь материализация поля его духа, как та гора, которая в принципе существует, но для того, что бы видеть её всю, вовсе не надо ползать по ней. Ты все как будто понимал и даже удивлял Палтая, хотя его трудно чем-либо удивить, он прошел столько практик и посвящений...
– Где?!
– Он испугался, что она не простит его вторжение в её иной мир, возненавидит в одну секунду, подумав, что все расспросы о её жизни были сплошным лицемерием, только ради того чтобы стать владельцем
Что было в его жизни - женщины, которым нужно все - а на самом деле ерунда, - все, что им нужно - можно купить. Или Тоня, которой ничего не было нужно, и вдруг она - которой нужно так много... Что и дающего не заметит. А он хотел, чтоб заметила, отметила!.. И отметился вот-с... Ему хотелось показать ей, что все её проблемы для него решаются легко: диван нужен - вот диван, жаль, машину не успел купить раньше её, картины переправить не можешь - да это ему ничего не будет стоить - отдохнуть, покататься, поговорить со своими ребятами, дать взятку на таможне... Он хотел показать ей!.. Но что он хотел показать - уже не понимал. Чего вообще хотел? Зачем так много приложил стараний?.. И вдруг спросил сам себя: "Что мне больше делать нечего что ли?.." И ужаснулся тому, что возможное "да" может стать единственно правильным ответом.
Он натолкнулся на её взгляд и вспомнил, как рассказывал Потап какой она была, когда он видел её в последний раз в пристанционном кафе в городке, где всегда льют дожди... Показалось, что сейчас кто-то загонит его в некий метафизический картофельный мешок, и отправит навсегда в никуда.
– Но я люблю тебя, Вика!
– выговорил он с трудом, цепляясь за последний шанс придать хоть какой-то смысл происходящему.
Она закивала, но казалось, его слова не доходит до нее.
Поехали ко мне?
– Он словно выдыхал каждое слово, но вдруг нашелся: А потом в Париж! А что?! Поехали в Париж в июне?
– Дожить бы до понедельника.
– Мрачно усмехнулась Виктория и встала.
– У меня машина с водителем, я подвезу.
– Я сама себе водитель.
– Перед с ним стояла вовсе не та Виктория, которая тепло и ясно проболтала с ним всю ночь. Не та, которая поманила его в неизвестную страну, и окрасила её своим романтическим взглядом. Не художница, пачкавшая красками веранду, травы, листву тропического сада, и вглядывавшаяся в гору, словно буддистский святой, - а столь сильная женщина, что чужая.
– Но ты же пила! Ты так не доедешь до своего понедельника! воскликнул он из последних сил.
– А я теперь вообще без ста грамм сухого за руль не сажусь.
ГЛАВА 28.
Может быть, мне без ста грамм сухого и во двор теперь не выходить? подумала Виктория, наблюдая странную картину перед своим офисом. Фургон военной машины гудел мужскими голосами. Три женщины кое-как одетые выскочившие на улицу в тапочках, непричесанными, накинув на халаты что-то более теплое, отчаянно колотили в обшивку фургона: кто просто кулачком, кто веником, кто поднятой с земли палкой. Когда они объединялись в этом действии, гул голосов замирал. Четвертая, такая же растрепанная, явно проведшая не одну бессонную ночь вышла из подъезда сталинского дома и деловито прошлепала с помойным ведром к помойке, вытрясла его, и с разбега подлетев к фургону начала звучно бить в него цинковым ведром. Еле увернувшись от её размахов, проходившая мимо Виктория проскочила к себе в офис.
– Якоб! Я не пойму что происходит?!
– Где?
– полусонно уставился на неё Якоб.
– Во дворе.
– А... ничего серьезного. Борман квартиру продал.
– Какое отношение это имеет к фургону во дворе?! Там женщины с ума сошли! Они бьются о металл!
– Это не женщины с ума сошли, а мужики.
– Почему мужики?
– Так я же тебе говорю: все дело в том, что Борман квартиру продал. Хорошую квартиру, у нас тут на улице, дом сталинский, а взамен купил однокомнатную в панельном где-то на выселках - в бетонных новостройках.
– Зачем?
– удивилась Виктория.
– Затем, что решил, что пора бизнесом заниматься. На разницу купил себе этот военный "Кунг".
– Так за что же его машину женщины дубасят? Он что - изнасиловать кого-то в ней захотел?
– Первое мая вот-вот. Весна к тому же теплая...
– Якоб! Не тяни - я не понимаю!
– Воскликнула Виктория - При чем здесь весна?
– Я знаю, что сходу не поймешь, вот я тебе все подробно и объясняю: Если весна теплая, то в праздники у водоемов столпотворение будет, вот Борман и закупил пиво и всю машину бутылками заполнил. Чтобы бизнесом заняться. Поехать на водоемы и продать. А тут я такой сякой ему повернулся - говорю: а ты разрешение на торговлю алкоголем в префектуре получил? Он обалдел, аж. И теперь пиво продавать ехать не хочет. Боится попасться.