Московские эбани
Шрифт:
Все, заполнявшие коридор, словно очнулись: кто-то ругал Витюшу, кто-то наставлял Ольгу, как надобно с мужиком управляться, кто проклинал водку, кто Ельцина. По обрывкам фраз, Виктория и Якоб узнали, что Витюша в последние дни загордился, - со своими пить отказывался, с бабами совсем охамел. От чего все и поняли, что что-то задумал неладное. Вот и случилось - два дня как дома не ночевал. Ольгу матом покрыл, сел за баранку и укатил. Когда кореш крикнул ему вслед, куда, мол, направился, отшутился: - "В Сочи на две ночи". Никак денег украл?.. Ольга два дня его то ждет, то ищет. Все глаза проплакала. А чего - уж не девочка. Знает, с кем живет. С ним уже не раз такое было - на неделю, на две исчезал, а года два назад укатил и лишь через три месяца вернулся холодный,
Прослушав разнобойные фразы, соединившиеся в вполне слившийся текст, Якоб подошел к Ольге:
– Пойдемте к вам, поговорить надо.
– Вы понимаете...
– Сказал Якоб, переступив порог, и осекся. Он хотел сказать: "Вы понимаете, что это не останется безнаказанным. Вам придется подумать, как расплатиться за выкрутасы мужа". Но, увидев нищую обстановку, в пропахшей плесенью комнатке, - шифоньер годов тридцатых, грубый стол покрытый драной клеенкой, топчан на ножках из кирпичей, железную детскую кроватку, на которой сидела на коленях девочка лет пяти и, не проявляя никакого любопытства к людям, зашедшим в комнату, тем более к шумам в коридоре, самозабвенно раскрашивала красным цветным карандашом пустую пачку из-под соли.
Ольга пятилась к окну, утирая слезы рукавом застиранного короткополого, словно больничного байкового халата и, шмыгая носом, причитала:
– Не знаю я, где он. Не знаю я-а-а
– Когда появится...
– Начала, было, Виктория.
– Знаю я - не скоро уж появится. Как мы жить будем?! Как мы жить-то будем? Два года не работал - все пропил. А теперь - меня с работы уволил, говорит, при дочери сидеть будешь, она у нас болезненная-я. И что?! Только раз тысячу рублей в дом принес в самом начале и все. Как работать стал жадный стал, злой. Все говорят, оттого что пить бросил, а он и не бросал, пил себе через день потихонечку... Я денег попросила, а он послал меня во-от...
– она уже не могла сдержать своих рыданий.
– Так что же вы с ним не разведетесь?
– сочувственно поинтересовалась Виктория.
– А.. а... куда я отсюда по-ойду, комната-то его, а я детдомовска-а-я.
– Ну и с-сука эта Моника Левински!
– вырвалось из Якоба так, словно он искренне верил, что причиной исчезновения Витюши послужила бомбардировка Югославии, которую Клинтон затеял для того, чтобы шоковой терапией заставить забыть о своей связи с секретаршей.
Якоб попятился. Остановился перед дверью, пошарил в кармане, нащупал пятисотрублевую купюру, положил её на стол, и вышел из комнаты. Виктория немного постояла в оцепенении, потом точно таким же движением, как Якоб нащупала точно такую же купюру в заднем кармане джинсов и, положив на стол, побежала за Якобом не оглядываясь.
Их машина не успела отъехать, как кто-то затряс ручку двери со стороны Виктории. Она опустила стекло. В окно просунулся конопатый мужичонка, улыбавшийся так, что казалось, лицо его сведено гримасой:
– Мужики, - хрипел он, не обращая внимания на то, что перед ним женщина, - Николая Афганца возьмите - и проблем ноль.
– Спасибо. Мы подумаем.
– Сдержанно отрезала Виктория, и уже собралась поднять стекло, как он, надавив на него локтем, продолжал:
– Он живет за два дома от завода справа, там во дворе любого спросите Николая Афганца - я вам гарантирую. Свой мужик!
– Хватит с нас "своих"!
– Рявкнул Якоб и нажал на газ. Конопатый еле оторвался от Жигулей, не покалечившись, и они понеслись по закатному пейзажу развороченной глинистой пустоши. Редкие деревья укоризненно стояли вдоль их узкой, неосвещенной бетонки.
– Зачем они там живут?
– почти простонала Виктория, нарушив длительное молчание.
–
Деваться некуда.– Огрызнулся Якоб.
– Что делать будем? Мы же теперь у завода в долгу.
– Работать.
– Ответила Виктория отморожено.
– Ты чего? С ума сошла?!
– А что ты хочешь? Чтобы я долг из своих привезенных отдала, и мы по нулям разбежались? Интересно как потом ты мне будешь отдавать свою половину?
– Отдам уж как-нибудь.
– У мамы попросишь? Слушай Якоб, ну плюхнули нас лицом в грязь, зачем же в ней оставаться? Встал, утерся и дальше пошел, иначе вообще жить не стоит.
– Так, значит, едем искать ещё одного "своего парня"?
– Ты подвезешь меня к заводу...
– И как ты там будешь действовать.
– Правду скажу. Только правду. А что ещё можно сказать. Про бандитов врать? Рэкет?.. Не стоит отягощать ситуацию враньем. ... Да и карму. А ты тем временем все-таки поезжай, посмотри, что за парень такой. И за мною вернешься. Не тот - другого найдем. Просто мы же иного не искали. А надо искать.
ГЛАВА 28.
Надежды Виктории оправдали себя. Прошло всего две недели, их бизнес расширился настолько, что потребовалось три машины. Николай оказался действительно ответственным человеком и стал заведовать их, можно сказать, автопарком. Доходы быстро покрыли долг молокозаводу уже на пятую поездку.
Занимаясь делом, к которому она считала себя совершенно не приспособленной раньше, три дня в неделю - до тех часов обзванивая магазины и, принимая заказы, - после, предлагая услуги новым магазинам, затем, отсылая заказ на завод, Виктория ценила свои вторники, четверги и субботы с воскресеньями, так, что расписаны они были - чуть ли ни до минуты.
Определенные часы отдавала поискам свободного подвала в центру Москвы. Определенные - встречам в творческих компаниях, которые собирались в кубах, в основном ОГИ, по четвергам при Чеховской библиотеке, можно их было встретить и спонтанно собирающимися в ЦДЛ, Доме художников, в галереях на презентациях. Круг её знакомств рос, но чувство печали, от безвыходности творческих судеб и процессов, росло соответственно.
И казалось ей, обрети она мастерскую - всех, всех встречаемых ею и художников и артистов и музыкантов и поэтов завяжет в один узелок, в одно беспрерывное действие, так что не смогут они остаться незамеченными и как в начале перестройки заявят о себе на весь мир. Но это только мечталось так. В реальности обыкновенной площади для хоть какого-то творческого действия найти не могла и даже не понимала, как это должно делаться.
Пожаловалась как-то далекому от художественной элиты бывшему толи старшему научному сотруднику, то ли младшему - в общем, приятелю детства Спиину на то, что не может подыскать себе подходящего нежилого помещения, как он вскликнул "Да ты же уже об этом мне говорила! Ну хорошо - ща будет!" Правда, в тоне его ей послышалась скрытая угроза. Он перезвонил ей через час. По определителю номера она поняла, что это он и не подняла трубку - не хотелось, чтобы кто-то, тем более человек из слишком уж далекой части её прошлой жизни, пудрил ей мозги своим дилетантизмом. И под его беспрерывный трезвон досадовала на себя, что проговорилась о своих проблемах. Один из постулатов, привезенных ею с её острова, гласил: "Не делай лишних движений". И казался он ей более чем разумным. Чем больше человек делает лишних движений, тем меньше его хватает на серьезное - поясняла себе она. Однако, как точно определить что лишнее, а что нет в человеческой жизни?..
Телефон упорно звонил целый час подряд. Она подняла трубку.
– Помнишь, когда мы увлекались спелеологией, был такой, старший среди, нас по кличке Бен?
– Помню, а что случилось?
– Так вот он теперь не старший, а старшой. У него фирма своя. Он ещё в начале перестройки умудрился приватизировать на себя под спелеоклуб трехэтажный особняк.
– Так фирма у него или клуб? И на кого и что он приватизировал?
– Неважно. Он готов тебе по дружбе отдать первый этаж. Он все равно ему не нужен.