Лёд
Шрифт:
Она вдруг расплакалась.
Дети пока не почувствовали и не осознали горе взрослых. Наверное, Соронвэ не понял увиденного в Альквалондэ; для него поход все еще оставался веселым приключением. Но отчаяние матери напугало его, и он бросился обниматься и целоваться, пачкая Айвенэн в саже. У Сулиэль, прибежавшей, едва мы поймали ее братца, личико вдруг вытянулось, глаза наполнились слезами. Дрожащим голоском она принялась спрашивать, где батюшка и когда он придет за ними.
Я присела перед ней и утерла ей слезы:
— Не плачь. Твой батюшка на корабле. Ты слышала, какой сильный был ветер? Он унес
Сулиэль послушно кивала, шмыгая носиком. Айвенэн тоже успокоилась: ей как будто не хватало именно этих слов, чтобы вернуть присутствие духа. Вдвоем мы отловили остальных шалунов и отвели детей к реке. Потребовалось немало времени и сил, чтобы отмыть их дочиста и в то же время не дать им вымокнуть с ног до головы!
Между тем лес вокруг нас пробуждался после бури.
В ветвях возились, перепархивали, осторожно посвистывали, пробуя голоса, птицы. По стволу скользнула белка и затрещала, затеяв ссору с соседкой; издали донеслась дробь дятла… Мягко, успокоительно журчала вода в реке. Забывшись, можно было представить, что мы на безмятежной прогулке в приморских горах… Но, едва с моря долетал порыв ветра, вместо криков чаек мне слышались в нем рыдания и стоны.
Я вновь вспоминала вчерашнее побоище... и вновь с усилием заталкивала страшные картины в глубь памяти.
С тоской бороться легче, если дать работу рукам. Оставив Айвенэн с детьми, я вернулась к костру и занялась одеждой брата. Тщательно, стежок за стежком, я зашила его рубаху и куртку — той же иглой и нитью, что и его рану. Нет, мне никак не удавалось отвлечься от мыслей о беде. Если бы она оставила по себе только дыры в платье!
За хлопотами я почти не смотрела на небо. Но движение звезд не прекратилось, и время текло своим чередом. Тиндала одолела слабость, но лечь в шалаше он отказался и, завернувшись в плащ, уснул прямо под ближайшей сосной; Лальмион с Ниэллином ушли в лагерь Второго дома, врачевать тамошних раненых. Вскоре после того к костру прибежали дети. Мы развлекали их игрой в слова и сказками, пока не вернулись охотники с добычей — косулей и дюжиной рябчиков. Разделывать и готовить мясо на огне всегда было занятием мужчин, но и нам досталось работа — пришлось ощипать и выпотрошить птицу.
Потом мы снова варили похлебку, кормили детей, мыли в реке посуду… Когда мужчины изжарили мясо, мы опять собрались у костра в тесный круг.
Раньше я любила охотничьи трапезы. Набегавшись за день, мы с удовольствием рассаживались у огня, со вкусом вгрызались в сочные куски, запивали еду вином, от которого согревалось тело и радовалась душа. Ловкие охотники наперебой хвастались своими подвигами. Потом кто-нибудь брал в руки лютню и мы пели песни, одну другой веселее и громче; а не то загадывали загадки или состязались, кто смешней изобразит птицу или зверя…
Сейчас было по-другому. Мы утоляли голод молча. Каждого тяготили невеселые думы, и разговоры затихали, не успев начаться. Я пристала было к Алассарэ с расспросами об охоте, но он, обычно любитель поболтать, только буркнул: «Охота и охота. Загнали, подстрелили, да и дело с концом».
Я насытилась сама, разбудила и заставила поесть брата, когда к костру подошли Лальмион с Ниэллином.
У целителя вид был уставший, но и только; Ниэллин же, жуткого серо-белого цвета, с темными кругами под глазами, выглядел вконец изнуренным. Тяжело опустившись на землю, он с жадностью припал к фляге с водой, а когда я спросила, голоден ли он — уставился на меня бессмысленным взглядом, будто не понимая, о чем речь.Я протянула ему кусок мяса. Он вдруг поменялся в лице, вскочил и бросился прочь от костра.
Оторопев, я сунула миску в руки Тиндалу и кинулась за ним.
Ниэллин убежал недалеко. Я нашла его в паре десятков шагов, за большой сосной. Ухватившись за ствол, он корчился в приступе неудержимой рвоты.
— Что с тобой?!
— Уйди… не смотри…
Его прямо-таки выворачивало наизнанку. От острой жалости у меня у самой в животе все свело. Как его можно оставить?
Я сбегала к костру и вернулась с кружкой воды:
— Что они с тобой сделали?
Ниэллин с трудом выпрямился, цепляясь за дерево.
— Я не могу… — прошептал он. — Я чувствую… Это мнимая боль, но… там был один… его ударили ножом… в живот.
Его снова скрутил рвотный позыв. Я подождала, пока он пройдет, дала Ниэллину напиться, а остаток воды слила на руки, чтобы он умылся и скорее пришел в себя. Убедившись, что ему полегчало, я отправилась к Лальмиону. Все во мне клокотало от жаркого сочувствия и от возмущения: чего ради лекарь мучает сына?! Неужто он не может справиться без помощника?
— Не расстраивайся так, девочка моя, — отвечал Лальмион, когда я налетела на него с упреками. — Да, первые пару раз тяжело. Но Ниэллину это не принесет вреда. Так он скорее научится изгонять чужую боль, не принимая ее за свою.
Неужели все лекари такие безжалостные?
— У нас ведь есть целители кроме тебя, зачем еще и Ниэллин?!
— Запас суму не тянет. Поверь мне, девочка, в Серединных Землях ни один лекарь не окажется лишним. Пусть Ниэллин учится сейчас. Потом ему может попросту не хватить времени.
Его слова не сильно ободрили меня. Опять он предлагает ждать от будущего несчастий — да каких!
Однако… раз Ниэллин согласился с таким решением отца… Наверное, мне не стоит отговаривать друга от благого дела?
Он, действительно, вскоре оправился и вернулся к костру. Взгляд его прояснился, лицо вновь обрело живые краски. Но поесть он так и не решился, только вдоволь напился травяного отвара, который приготовил ему Лальмион. Лекарям — как и всем нам — стоило бы отдохнуть и как следует выспаться перед дорогой. Но мы медлили, не желая расходиться, удаляться от тепла и света огня. Всем нам словно было боязно оказаться наедине с темнотой и собственными мыслями.
Ниэллин взял лютню. Пальцы его перебирали струны, создавая печальные, резковатые созвучия. Сначала разрозненные и спутанные, они становились богаче и напевнее, соединялись друг с другом. Вот-вот под руками музыканта из беспорядка родится мелодия…
Я замерла в ожидании этого мига… и вдруг сквозь музыку послышались торопливые шаги и чье-то неровное, шумное дыхание.
Я резко обернулась, но возглас Ангарато опередил меня:
— Что там, брат?!
— Тэлери… Они… у ворот, — невнятно вымолвил Айканаро. Оказывается, это он со всех ног примчался к нам.