Кукла
Шрифт:
– Иногда не лишенную оснований, - прибавил Охоцкий.
– Но как же кстати пришлись его наставления... Как раз за час до этого у меня был серьезный разговор с теткой, которая упорно убеждала меня жениться и уверяла, будто ничто так не облагораживает человека, как любовь порядочной женщины...
– Шуман советовал мне, а не вам.
– О вас-то я и раздумывал, слушая его рассуждения. Воображаю, как бы вы себя почуствовали, меняя каждый квартал любовниц, если б когда-нибудь к вам явились все те, кто сейчас работает ради ваших прибылей, и спросили: "Чем воздаешь ты нам за наши труды, за нашу нужду и недолголетнюю жизнь, часть которой
– Кто же работает сейчас ради моих прибылей?
– спросил Вокульский.
– Я устранился от дел и обращаю свой капитал в ценные бумаги.
– Если в закладные на поместья, так ведь проценты по ним оплачены трудом батраков, а если в какие-нибудь акции, то опять-таки дивиденды по ним покрывают железнодорожники, рабочие сахарных заводов, ткацких и всяких других фабрик.
Лицо Вокульского омрачилось.
– Позвольте, почему я должен думать об этом?
– спросил он.
– Тысячи людей стригут купоны и не задаются подобными вопросами.
– Вот еще!
– буркнул Охоцкий.
– Вы другое дело... У меня всего-то полторы тысячи годового дохода, однако мне частенько приходит в голову, что на эту сумму могут прожить трое-четверо и что кто-то отдает мне часть своих жизненных благ или вынужден еще больше ограничивать свои и без того ограниченные потребности...
Вокульский прошелся по комнате.
– Когда вы уезжаете за границу?
– вдруг спросил он.
– Этого я тоже не знаю, - уныло ответил Охоцкий.
– Мой должник вернет мне деньги не ранее чем через год. Он расплатится со мною, только когда получит новый заем, а теперь это дело нелегкое.
– Он платит вам высокие проценты?
– Семь.
– А репутация у него солидная?
– Его ипотека на первом месте после кредитного товарищества.
– Если я дам вам деньги и приму на себя ваши права, вы поедете за границу?
– Сию же минуту!
– вскричал Охоцкий, срываясь с места.
– Что я тут высижу? Еще, чего доброго, с отчаяния женюсь на богатой, а потом буду жить по рецепту Шумана.
Вокульский задумался.
– Что же плохого в женитьбе?
– негромко спросил он.
– Ох, увольте!.. Бедную жену мне не прокормить, богатая вовлечет меня в сибаритство, и любая станет могильщицей для моих планов. Мне нужна особенная жена, которая захотела бы работать вместе со мною в лаборатории; а где такую найдешь?
Охоцкий, по-видимому, расстроился и собрался уходить.
– Итак, голубчик, - сказал Вокульский на прощанье, - насчет вашего капитала мы еще потолкуем. Я готов дать вам наличные.
– Как хотите... Просить об этом я не - смею, но буду весьма признателен.
– Когда вы едете в Заславек?
– Завтра, потому и зашел проститься.
– Значит, дело сделано, - закончил Вокульский, обнимая его.
– В октябре вы можете получить деньги.
После ухода Охоцкого Вокульский лег спать. В этот день он испытал столько сильных и противоречивых впечатлений, что ему трудно было в них разобраться. Ему казалось, что с момента разрыва с панной Изабеллой он взбирался все выше и выше по страшной круче, нависшей над бездной, и лишь сегодня достиг перевала и ступил на противоположный склон, где ему открылись еще неясные, но совсем новые горизонты.
Долго еще перед глазами его роем носились женские образы, а всего чаще пани Вонсовская; то вдруг являлись ему толпы батраков и рабочих, которые спрашивали его, что
дал он им взамен своих прибылей.Наконец он крепко уснул.
Проснулся он в шесть утра, и первым впечатлением его было чуство свободы и бодрости.
Правда, вставать не хотелось, но ничто не мучило его и он не думал о панне Изабелле. То есть думал, но мог и не думать; во всяком случае, воспоминание о ней уже не терзало его, как бывало прежде.
Полное исчезновение боли даже несколько встревожило его.
"Уж не чудится ли мне?" - подумал он и стал припоминать весь вчерашний день. Память и логика не изменили ему.
– Может быть, ко мне вернулась и воля?
– прошептал он.
Для проверки он решил через пять минут встать, затем выкупаться, одеться и тотчас отправиться на прогулку в Лазенки. Следя за минутной стрелкой, он с тревогой спрашивал себя: "А вдруг меня даже на это не хватит?.."
Стрелка отмерила пять минут, и Вокульский встал - неторопливо, но без колебаний. Он сам напустил воды в ванну, выкупался, вытерся, оделся и через полчаса уже шел к Лазенкам.
Его поразило, что все это время он думал не о панне Изабелле, а о Вонсовской. Несомненно, вчера что-то с ним произошло: может быть, начали работать какие-то прежде парализованные клеточки мозга? Панна Изабелла уже не была владычицей его дум.
"Какая удивительная путаница, - недоумевал он.
– Панну Ленцкую вытеснила Вонсовская, а Вонсовскую может заменить любая другая. Итак, я действительно исцелился от безумия..."
Он шел вдоль пруда, равнодушно поглядывая на лодки и лебедей. Потом свернул в аллею, ведущую к оранжерее, где некогда они были вдвоем, и сказал себе... что сегодня с аппетитом позавтракает. Но, возвращаясь обратно по той же аллее, он вдруг пришел в ярость и, как рассерженный ребенок, стал затаптывать следы своих собственных ног, испытывал при этом удовольствие.
"Если бы можно было все так стереть... И тот камень, и развалины... Все!"
Он чуствовал, как в нем пробуждается непреодолимый инстинкт разрушения, и в то же время отдавал себе отчет, что это симптом болезненный. С огромным удовлетворением он заметил, что может не только спокойно думать о панне Изабелле, но даже воздавать ей должное.
"Почему, собственно, я выходил из себя?
– размышлял он.
– Если б не она, я бы не сколотил состояния... Если б не она и не Старский, я не поехал бы в Париж и не познакомился бы с Гейстом, а под Скерневицами не излечился бы от своей глупости... Словом, оба они меня облагодетельствовали. В сущности, мне бы следовало сосватать эту идеальную парочку или хотя бы помочь им устраивать свидания... Подумать только, на каком навозе расцветет открытие Гейста!.."
В Ботаническом саду было тихо и безлюдно. Вокульский обошел колодец и стал медленно подниматься на тенистый холм, где более года назад он впервые разговаривал с Охоцким.
Ему казалось, будто холм этот служит основанием гигантской лестницы, наверху которой ему являлась статуя таинственной богини. Она и теперь представилась его взору, и Вокульский с трепетом заметил, что облака, окутавшие ее голову, на миг рассеялись. Он увидел строгое лицо, развевающиеся волосы и проницательный львиный взгляд, устремленный на него из-под бронзового чела с выражением подавляющей мощи... Крепясь изо всех сил, он выдержал этот взгляд и вдруг почуствовал, что растет... растет... что голова его уже поднялась выше деревьев парка и почти касается обнаженных ног богини.