Кукла
Шрифт:
При виде Вонсовской Вокульский неожиданно для себя обрадовался и умилился; он бросился к ней и горячо поцеловал у нее руку.
– В сущности, не следовало бы даже разговаривать с вами, - сказала она, отдергивая руку.
– Так зачем же вы позвали меня?
– с удивлением спросил Вокульский. Его словно окатили холодной водой.
– Садитесь.
Вокульский молча сел. Вонсовская продолжала шагать по гостиной.
– Отлично вы себя ведете, нечего сказать, - с негодованием заговорила она после минутной паузы.
– По вашей милости светскую женщину затравили сплетнями, отец ее заболел, вся родня в расстройстве... Между тем вы сидите месяцами взаперти, подводите
Она запнулась... Вокульский страшно переменился в лице.
– Ах, надеюсь, вы не упадете в обморок?
– испугалась она.
– Выпейте воды или лучше вина...
– Благодарю вас, - ответил он. Лицо его уже приняло обычное выражение.
– Вы видите, я в самом деле нездоров.
Вонсовская пристально посмотрела на него.
– Да, - заметила она, - вы исхудали, но борода вам идет... Не брейте ее, так вы стали интересным мужчиной...
Вокульский покраснел, как мальчишка. Он слушал Вонсовскую и удивлялся, чуствуя, что робеет и чуть ли не конфузится перед ней.
"Что со мной происходит?" - подумал он.
– Во всяком случае, вам следует уехать за город, - продолжала она. Где это слыхано - сидеть в Варшаве в начале августа!.. Хватит, сударь мой... Послезавтра я увезу вас к себе в деревню, иначе тень покойной председательши не даст мне покоя... И с нынешнего же дня извольте приходить ко мне обедать и ужинать; после обеда мы поедем на прогулку, а послезавтра... прощай, Варшава!.. Довольно!..
Вокульский, ошеломленный этим натиском, не нашелся, что ответить. Он не знал, куда девать руки, и чуствовал, что лицо его горит как в огне.
Вонсовская позвонила. Вошел лакей.
– Принеси вина, - распорядилась она.
– Знаешь, того венгерского... Прошу вас, пан Вокульский, курите.
Вокульский взял папиросу, молясь в душе, чтобы ему удалось совладать со своими дрожащими пальцами. Лакей принес вино и две рюмки. Вонсовская налила обе.
– Пейте, - сказала она.
Вокульский выпил залпом.
– Вот и прекрасно! За ваше здоровье...
– прибавила она и подняла рюмку.
– А теперь вы должны выпить за мое здоровье...
Вокульский осушил вторую рюмку.
– А теперь вы выпьете за исполнение моих замыслов... Пожалуйста, пожалуйста... только сразу.
– Простите, сударыня, - запротестовал он, - я не хочу опьянеть.
– Значит, вы не желаете исполнения моих замыслов?
– Почему же, только сначала я должен узнать их.
– Вот вы как?..
– протянула Вонсовская.
– Это новость... Хорошо, можете не пить.
Она отвернулась к окну, постукивая ножкой об пол. Вокульский задумался. Молчание длилось несколько минут; наконец его прервала хозяйка:
– Вы слышали, что сделал барон? Как это вам нравится?
– Отлично сделал, - ответил Вокульский совершенно спокойным голосом.
Вонсовская вскочила с кресла.
– Что?..
– крикнула она.
– Вы защищаете человека, который покрыл женщину позором?.. Грубого эгоиста, который ради мести не побрезговал самыми гнусными средствами?..
– Что же он такое сделал?..
– Ах, так вы ничего не знаете?! Вообразите, он потребовал развода и, чтобы придать скандалу еще большую огласку, стрелялся со Старским.
– Действительно, - сказал Вокульский, подумав.
– Он ведь мог без лишних разговоров просто пустить себе пулю в лоб, предварительно завещав жене все свое состояние.
Вонсовская вспыхнула от негодования.
–
Несомненно, так бы и поступил всякий мужчина, наделенный хоть каплей благородства и чести. Он предпочел бы убить себя, чем тащить к позорному столбу бедную женщину, слабое создание, которому так легко мстить, имея за плечами богатство, высокое положение и общественные предрассудки. Но от вас я этого не ожидала... Ха-ха-ха!.. Вот он - этот новый человек, этот герой, который молча страдает!.. О, все вы одинаковы!– Простите... но в чем вы, собственно, упрекаете барона?
В глазах Вонсовской вспыхнули молнии.
– Любил барон Эвелину или нет?
– спросила она.
– С ума сходил по ней.
– Вот и неправда. Он притворялся, что любит, лгал, что обожает... А при первом же случае доказал, что относится к ней даже не как к равному себе человеку, а как к рабыне, которой можно в наказание за минутную слабость накинуть на шею веревку, потащить на площадь и осрамить перед всеми. Эх вы, властелины мира, лицемеры! Пока вас ослепляет животный инстинкт, вы ползаете у наших ног, готовы на подлости, лжете. "О моя любимая, обожаемая... за тебя и жизнь отдам..." А стоит бедной жертве поверить вашим лживым клятвам, вы мигом охладеваете; если же она, не дай бог, поддастся естественной человеческой слабости, вы топчете ее ногами... Ах, как это возмутительно, как низко! Да скажите же что-нибудь!
– Верно ли, что у баронессы был со Старским роман?
– Ну... уж сразу и роман! Она с ним флиртовала, он был ее... предметом, что ли...
– Предметом? Вот оно что! Итак, если она питала пристрастие к Старскому, зачем вышла за барона?
– Да потому, что он ее на коленях молил... грозился покончить самоубийством...
– Простите, пожалуйста... Разве он молил ее только о том, чтобы она соблаговолила принять его имя и состояние? Может быть, также и о том, чтобы она не питала пристрастия к другим мужчинам?
– А вы, мужчины?.. Что вы себе позволяете до свадьбы и после свадьбы?.. Значит, и женщина...
– Видите ли, сударыня, нам с детства внушают, что мы грубые животные, и единственное, что может очеловечить нас, это любовь к женщине, которая своим благородством, чистотою и верностью удерживает мир от полного озверения. Ну, мы и верим в это благородство, чистоту и так далее, боготворим ее, преклоняемся перед ней...
– И правильно делаете, потому что сами вы куда хуже женщин.
– Мы признаем это и на тысячи ладов твердим, что, хотя мужчина и создает цивилизацию, - только женщина может ее одухотворить и придать ей возвышенный характер... Но если женщины примутся подражать нам в смысле животных проявлений натуры, то чем же они будут нас превосходить? А главное - за что нам боготворить их?
– За любовь.
– Не спорю, прекрасная вещь. Но если пан Старский получает любовь только за прекрасные глаза и усики, то с какой стати кто-то другой должен платить за нее своим именем, состоянием и свободой?
– Я перестаю понимать вас, - сказала Вонсовская.
– Признаете вы, что женщина равна мужчине, или нет?
– В конечном счете - равна, в частностях - нет. По уму и трудоспособности средняя женщина стоит ниже мужчины, а нравственностью и чуствами якобы настолько его превосходит, что это уравновешивает создавшееся неравенство. По крайней мере так нам постоянно твердят, мы в это верим и, несмотря на множество проявлений женской неполноценности, ставим их выше себя... Но поскольку баронесса попрала достоинства своего пола, - а что это так, мы все можем засвидетельствовать, - нечего удивляться, что она лишилась и своих привилегий. Муж порвал с нею, как с нечестным компаньоном.