Кукла
Шрифт:
– В таком случае, я не приеду.
– Я не говорю, что она обязательно будет.
– И я застану вас одну?
– Возможно.
– И мы будем беседовать, как сегодня?.. И ездить верхом, как тогда?..
– И между нами действительно начнется война.
– Предупреждаю, я ее выиграю.
– В самом деле? И, может быть, сделаете меня своей рабыней?
– Да. Сначала я докажу вам, что умею властвовать, а потом на коленях вымолю у вас позволения стать вашим рабом...
Вонсовская повернулась и вышла. В дверях она на минутку остановилась и, слегка
– До свидания... в деревне!..
Вокульский ушел от нее словно пьяный. Уже шагая по улице, он пробормотал:
– Ну конечно, я одурел.
Обернувшись, он заметил, что Вонсовская смотрит ему вслед из-за занавески.
"Черт побери!
– подумал он.
– Не попался ли я снова в историю?"
По дороге домой Вокульский все время раздумывал о происшедшей в нем перемене.
Он словно выкарабкался на свет из бездны, где царили мрак и безумие. Кровь быстрее струилась в его жилах, он глубже дышал, мысли текли с необычайной свободой, он ощущал во всем теле какую-то бодрость, а в сердце невыразимый покой.
Его уже не раздражала сумятица улицы, радовал вид толпы. Небо как будто посинело, дома посветлели, и даже пыль, пронизанная солнечным светом, была прекрасна.
Но всего приятнее было глядеть на молодых женщин, на их гибкие движения, улыбающиеся губы и манящие глаза. Две или три посмотрели ему прямо в лицо, ласково и кокетливо. У Вокульского заколотилось сердце, и словно горячий ток пробежал с головы до ног.
"Прелестны..." - подумал он.
Но тут же вспомнил Вонсовскую и должен был признать, что она красивее всех этих прелестных женщин, а главное - соблазнительнее. Как сложена, какая чудесная линия ноги, а цвет лица, а глаза - бархатистые и искрящиеся, как бриллианты... Он готов был поклясться, что ощущает запах ее кожи, слышит ее нервный смешок, и в голове у него зашумело при одной мысли о прикосновении к ней.
– Вот, должно быть, бешеный темперамент...
– прошептал он.
– Искусал бы ее...
Образ Вонсовской неотступно преследовал его и дразнил, и вдруг он подумал - не пойти ли к ней опять сегодня вечером?
"Ведь она приглашала меня обедать и ужинать, - убеждал он себя, чуствуя, как в нем закипает кровь.
– Выгонит? А к чему бы ей было кокетничать? Что я не противен ей, знаю давно; во мне же она возбуждает желание, а это, ей-богу, многого стоит..."
Мимо него прошла какая-то шатенка с глазами, как фиалки, и детским личиком, и Вокульский с изумлением заметил, что она ему тоже нравится.
В нескольких шагах от своего дома он услышал окрик:
– Эй! Эй! Стах!
Вокульский оглянулся и увидел под навесом кафе доктора Шумана. Бросив недоеденное мороженое, он швырнул на столик серебряную монету и подбежал к Вокульскому.
– Я к тебе, - сказал Шуман, взяв его под руку.
– Знаешь, давно уже ты не выглядел таким молодцом. Бьюсь об заклад, ты еще вернешься в Общество и разгонишь этих паршивцев... Ну и лицо!.. Ну и взгляд!.. Наконец-то я узнаю прежнего Стаха!
Они вошли в подъезд, поднялись по лестнице и постучали в квартиру Вокульского.
– А я было испугался, что мне угрожает
новая болезнь...– рассмеялся Вокульский.
– Хочешь сигару?
– Какая болезнь?
– Представь себе, вот уже час, как на меня неотразимо действуют женщины... Мне просто страшно...
Шуман расхохотался во все горло.
– Вот чудак!.. Вместо того чтобы устроить обед по случаю такой радости, он боится... А что ж, по-твоему, ты был здоров, когда с ума сходил по одной женщине? Ты здоров сейчас, когда тебе нравятся все, и теперь первым делом тебе надо добиваться взаимности той, которая влечет тебя больше других.
– Легко сказать! А если это великосветская дама?
– Тем лучше... тем лучше... Великосветские дамы куда аппетитнее горничных. Женственность очень выигрывает от интеллигентности, а главное от неприступного вида. Какие величавые позы ты увидишь, какие услышишь возвышенные речи... Ах, поверь мне, это в три раза интереснее.
По лицу Вокульского скользнула тень.
– Ого-го!
– воскликнул Шуман.
– Вот я уже вижу за тобою длинное ухо того святого, на котором Иисус въехал в Иерусалим. Ну, чего тебя передернуло? Обязательно ухаживай за великосветскими дамами, плебеи возбуждают их любопытство.
В передней раздался звонок, и вошел Охоцкий. Взглянув на разгорячившегося доктора, он спросил:
– Я вам не помешал?
– Нет, - ответил Шуман, - вы можете даже помочь. Я как раз советую Стаху лечиться новым романом, только... не идеальным. Хватит с него идеалов...
– А знаете, этот урок и я охотно послушаю, - сказал Охоцкий, закуривая предложенную сигару.
– Вздор!
– проворчал Вокульский.
– Ничуть не вздор, - упирался Шуман.
– Человек с твоим состоянием может быть совершенно счастлив, ибо для разумного счастья требуется: каждый день есть новые блюда и надевать чистое белье, а каждый квартал переезжать на новое место и менять любовниц.
– Женщин не хватит, - заметил Охоцкий.
– Предоставьте это женщинам, они уж постараются, чтобы их хватило, язвительно возразил доктор.
– Ведь той же диеты придерживаются и женщины...
– Ежеквартальной диеты?
– переспросил Охоцкий.
– Разумеется. Чем же они хуже нас?
– Однако не так уж заманчиво оказаться на десятом или двадцатом квартале.
– Предрассудок... предрассудок...
– махнул рукой Шуман.
– Вы и не заметите ничего и не догадаетесь, особенно если вас уверят, что вы всего второй или четвертый, да еще именно тот, долгожданный, по-настоящему любимый.
– Ты не заходил к Жецкому?
– неожиданно спросил Вокульский.
– Ну, ему-то уж я не стану прописывать любовь, - ответил доктор. Старик совсем расклеился...
– Действительно, он плохо выглядит, - подтвердил Охоцкий.
Разговор перешел на состояние здоровья Жецкого, потом на политику; наконец Шуман попрощался и ушел.
– Отчаянный циник!
– проворчал Охоцкий.
– Он недолюбливает женщин, - объяснил Вокульский, - а кроме того, бывают у него дни, когда ему особенно горько, и тогда он несет всякую ересь.