Кукла
Шрифт:
Верил я прежде, что есть в этом мире
Белые ангелы с светлыми крыльями!..{335}
Хороши ангелы! Ну и светлые крылья!.. Молинари, Старский и, как знать, сколько других... Вот к чему приводит знакомство с женщинами по поэтическим произведениям!
Надо было изучать женщин не через посредство Мицкевичей, Красинских и Словацких, а по данным статистики, которая учит, что десятая часть этих белых ангелов - проститутки; ну, а если бы случилось на этот счет обмануться, то по крайней мере разочарование было бы приятным..."
В эту минуту послышался какой-то рев: наливали воду в котел или резервуар. Вокульский остановился. В этом
Он готов был поклясться, что слышит звуки оркестра, и снова поддался галлюцинации. Ему казалось, что он на кладбище; вокруг разверстые могилы, и из них выскальзывают уродливые тени. Одна за другою они принимают облики прекрасных женщин, между которыми осторожно пробирается панна Изабелла, маня его рукою и взглядом.
Его охватил такой ужас, что он перекрестился; призраки рассеялись.
"Хватит, - подумал он.
– Так я с ума сойду..."
И решил забыть о панне Изабелле.
Было уже часа два ночи. В телеграфной конторе горела лампа с зеленым абажуром и слышалось постукивание аппарата. Возле станционного здания прохаживался какой-то человек; завидев Вокульского, он снял шапку.
– Когда идет поезд в Варшаву?
– спросил его Вокульский.
– В пять часов, ваша милость, - ответил человек и потянулся к его руке, словно хотел ее поцеловать.
– Я, ваша милость...
– Только в пять!..
– повторил Вокульский.
– Лошадьми можно... А из Варшавы когда?
– Через три четверти часа. Я, ваша милость...
– Через три четверти...
– прошептал Вокульский.
– Четверти... четверти...
– повторил он, чуствуя, что неясно выговаривает букву "р".
Он повернулся спиной к незнакомцу и пошел вдоль насыпи по направлению к Варшаве. Человек посмотрел ему вслед, покачал головой и исчез во мраке.
– Четверти... четверти...
– бормотал Вокульский.
"Язык у меня заплетается?.. Какое странное стечение обстоятельств: я учился, чтобы добыть панну Изабеллу, а выучился - чтобы ее лишиться... Или вот Гейст. Ради того он сделал великое открытие и ради того доверил мне священный залог, чтобы пан Старский имел лишний повод для своих поисков... Все она отняла у меня, даже последнюю надежду... Если бы меня сейчас спросили, действительно ли я знал Гейста, видел ли его удивительный металл я не сумел бы ответить и даже сам сейчас не вполне уверен, не обман ли это воображения... Ах, если б я мог не думать о ней... хоть несколько минут...
Так вот же не буду о ней думать..."
Была звездная ночь, чернели поля, вдоль полотна горели редкие сигнальные фонари. Бредя вдоль насыпи, Вокульский споткнулся о большой камень, и в то же мгновение перед глазами его встали развалины заславского замка, камень, на котором сидела панна Изабелла, и ее слезы. Но на этот раз слезы не скрыли ее лживого взгляда.
"Так вот же не буду о ней думать... Уеду к Гейсту, начну работать с шести утра до одиннадцати ночи, буду следить за малейшим изменением давления, температуры, напряжения тока... У меня не останется ни минуты..."
Ему показалось, что кто-то идет позади. Он обернулся, но ничего не разглядел, только заметил, что левым глазом видит хуже, чем правым, и это нестерпимо его раздражало.
Он хотел
вернуться на станцию, но почуствовал, что не сможет вынести вида людей. Даже думать было мучительно, почти до физической боли.– Не знал я, что человеку может быть в тягость собственная душа... пробормотал он.
– Ах, если б я мог не думать...
Далеко на востоке забрезжил свет и показался тоненький лунный серп, заливая окрестности невыразимо унылым сиянием. И вдруг Вокульскому явилось новое видение. Он был в тихом, пустынном лесу; стволы сосен диковинно изогнулись, не слышно было ни одной птицы, не шелохнулась ни одна ветка. Все было погружено в печальный полумрак. Вокульский чуствовал, что и этот мрак, и горечь, и грусть точат его сердце и исчезнут только вместе с жизнью, если вообще когда-нибудь исчезнут...
Меж сосен, куда ни глянь, сквозили клочки серого неба, и каждый из них превращался в подрагивающее стекло вагона, в котором тускло отражалась панна Изабелла в объятиях Старского.
Вокульский был уже не в силах бороться с призраками; они завладели им, отняли у него волю, исказили мысли, отравили сердце. Дух его утратил всякую самостоятельность: его воображением управляло любое впечатление, повторяясь в бесчисленных, все более мрачных и болезненных формах, словно эхо в пустом здании.
Он опять споткнулся о камень, и этот ничтожный повод разбудил в нем длинную вереницу мучительных образов.
Ему казалось, что когда-то... давно, давно... он сам был камнем, холодным, слепым и бесчуственным.
И когда он лежал так, гордый своей мертвой неподвижностью, которую не могли оживить никакие земные катаклизмы, в нем или над ним прозвучал вопрошающий голос:
"Хочешь ли стать человеком?"
"Что значит человек?" - ответил камень.
"Хочешь видеть, слышать, чуствовать?"
"Что значит чуствовать?.."
"Так хочешь ли познать нечто совсем новое? Хочешь изведать существование, которое в один миг дает больше, чем испытали все камни за миллионы веков?"
"Я не понимаю, - ответил камень, - но могу быть чем угодно".
"А если, - повторил сверхъестественный голос, - после этого нового бытия у тебя останется вечная горечь?"
"Что значит горечь?.. Я могу быть чем угодно".
"Итак, будешь человеком", - прозвучало над ним.
И он стал человеком. Он прожил несколько десятков лет и за эти годы многого жаждал и выстрадал столько, сколько неживой природе не испытать за целую вечность. Преследуя одну цель, он находил тысячу других; спасаясь от одного страдания, попадал в море страданий и столько перечуствовал, столько передумал, исчерпал столько сил в мире слепых стихий, что, наконец, возмутил против себя природу.
"Довольно!
– кричали со всех сторон.
– Довольно!.. Уступи место другим в этом игрище!.."
"Довольно!.. Довольно!.. Довольно!..
– кричали камни, деревья, воздух, земля и небо...
– Уступи другим!.. пусть и они познают новое бытие!"
Довольно!.. Значит, он снова должен обратиться в ничто, и как раз в ту минуту, когда высшее бытие оставляет ему, как последнее воспоминание, лишь отчаяние утраты и сожаление о недостигнутом!..
– Ах, скорее бы взошло солнце...
– шептал Вокульский.
– Вернусь в Варшаву... возьмусь за какую угодно работу и покончу с этими глупостями, которые мне только расстраивают нервы... Ей нравится Старский? Пусть берет Старского!.. Я проиграл в любви? Что ж!.. Зато выиграл в другом... Нельзя иметь все...