Кукла
Шрифт:
Магазин Вокульского в июле должен был перейти во владение Генрика Шлангбаума. Так как новый хозяин не желал принимать на себя ни долгов, ни ссуд прежней фирмы, пан Жецкий спешно приводил в порядок все счета.
В числе должников оказался и барон Кшешовский, которому Жецкий отправил письмо с напоминанием о долге и просьбой ответить возможно скорее.
Напоминание это, как и все документы подобного рода, попало в руки баронессы; она же, вместо того чтобы заплатить, написала Жецкому грубое письмо, в котором прямо обвиняла его в мошенничестве, нечестной
Точно через двадцать четыре часа после отправки этого письма в квартиру Кшешовских явился Жецкий и потребовал свидания с бароном.
Барон принял его весьма радушно, хотя был заметно удивлен, увидев бывшего секунданта своего противника в столь сильном раздражении.
– Я пришел к вам с претензией, - начал старый приказчик.
– Позавчера я позволил себе послать вам счет...
– Ах да... я что-то задолжал вашей фирме... Сколько же там?
– Двести тридцать шесть рублей тридцать копеек...
– Завтра же постараюсь удовлетворить ваши требования...
– Это еще не все, - перебил Жецкий.
– Вчера я получил от вашей почтенной супруги вот это письмо...
Прочитав послание баронессы, Кшешовский призадумался и наконец ответил:
– Весьма сожалею, что баронесса употребила столь не парламентские выражения, но... что касается покупки лошади, она права... Пан Вокульский (впрочем, я его за это не виню) действительно дал мне за лошадь шестьсот рублей, а расписку взял за восемьсот.
Жецкий позеленел от гнева.
– Милостивый государь, весьма прискорбно, но... один из нас оказался жертвой обмана... грубого обмана, сударь! И вот доказательство...
Он достал из кармана два листа бумаги и один из них протянул Кшешовскому. Тот глянул - и закричал:
– Значит, это негодяй Марушевич?.. Но, клянусь честью, он отдал мне только шестьсот рублей и вдобавок долго распространялся насчет корыстолюбия пана Вокульского...
– А вот это?
– продолжал Жецкий, протягивая второй лист.
Барон осмотрел документ со всех сторон. У него побелели губы.
– Теперь я все понимаю, - сказал он.
– Расписка эта подложная, и совершил подлог Марушевич. Я не занимал денег у пана Вокульского!
– Тем не менее баронесса назвала нас мошенниками...
Барон встал.
– Простите, сударь, - сказал он.
– От имени моей жены приношу вам самые глубокие извинения и независимо от любого удовлетворения, которое я готов дать вам, господа, я сделаю все, чтобы исправить зло, причиненное пану Вокульскому... Да, сударь... Я поеду с визитами ко всем моим приятелям и заявлю им, что пан Вокульский - джентльмен, что он заплатил за лошадь восемьсот рублей и что мы оба оказались жертвами интригана и негодяя Марушевича. Кшешовские, пан... пан...
– Жецкий.
– ...уважаемый пан Жецкий, Кшешовские никогда и никого не чернили. Они могут заблуждаться, но без злого умысла, пан...
– Жецкий.
– ...уважаемый пан Жецкий.
Тем и кончился разговор; старый приказчик, сколько ни уговаривал его
барон, не слушал никаких доводов и не пожелал видеться с баронессой.Барон проводил его до дверей и, не удержавшись, заметил Леону:
– Все-таки купцы - люди с достоинством.
– У них деньги, ваша милость, кредит, - ответил Леон.
– Вот дурак! Так если у нас нет денег, значит нет и достоинства?
– Есть, ваша милость, только на другой манер.
– Уж конечно, не на купеческий!..
– надменно ответил барон и велел подать визитку.
Прямо от барона Жецкий отправился к Вокульскому и подробно рассказал ему о проделках Марушевича и раскаянии барона, а под конец вручил ему подложные документы, советуя подать в суд.
Вокульский слушал его с серьезным видом, даже одобрительно покачивал головой, но смотрел куда-то в сторону и думал о другом.
Старый приказчик, сообразив, что тут ему больше нечего делать, попрощался со своим Стахом и, уходя, сказал:
– Я вижу, ты чертовски занят; так лучше сразу передай дело юристу.
– Хорошо... хорошо...
– отвечал Вокульский, не сознавая, что ему говорит пан Игнаций. В эту минуту он думал о развалинах Заславского замка, где впервые увидел слезы на глазах панны Изабеллы.
"Сколько в ней благородства... Какая утонченность чуств! Не скоро еще познаю я все сокровища этой прекрасной души..."
Он теперь по два раза в день ездил к Ленцким, а если не к ним, то по крайней мере в те дома, где бывала панна Изабелла, где он мог смотреть на нее, обменяться с ней несколькими словами. Пока что ему этого было достаточно, а о будущем он не смел думать.
"Мне кажется, я умру у ее ног...
– говорил он себе.
– Ну и что же? Умру, глядя на нее, и, может быть, целую вечность буду ее видеть. Кто знает, не заключена ли вся будущая жизнь в последнем ощущении человека?.."
И повторял за Мицкевичем:
И сколько лет спать буду так - не знаю...
Когда ж велят с могилой распроститься,
Ты, об уснувшем друге вспоминая,
Сойдешь с небес, поможешь пробудиться!
И, ощущая вновь прикосновенье любимых рук,
К груди твоей прильну я;
Проснусь, подумав, что дремал мгновенье,
Твой видя взор, лицо твое целуя!{319}
Несколько дней спустя к нему влетел барон Кшешовский.
– Я уже два раза заезжал к вам!
– воскликнул он, возясь со своим пенсне, которое, казалось, составляло единственный предмет его жизненных забот.
– Вы?
– удивился Вокульский. И вдруг вспомнил о том, что ему рассказывал Жецкий, а также о двух визитных карточках барона, которые он нашел вчера на своем столе.
– Вы догадываетесь, по какому поводу я здесь?
– говорил барон.
– Пан Вокульский, могу ли я надеяться, что вы мне простите невольную мою вину перед вами?
– Ни слова более, барон!
– перебил Вокульский, обнимая его.
– Это пустяки. Впрочем, если бы я и заработал на вашей лошади двести рублей, к чему бы мне это скрывать?