Кукла
Шрифт:
А тут еще барона подстрекал Марушевич (они уже помирились!), опять без конца занимавший у него деньги.
– К чему вам проверять, - не раз говорил он, - всякого, кто хочет снять у вас комнату, студент он или не студент? Зачем усложнять дело? Раз пришел не в мундире - значит, не студент; а если заплатит за месяц вперед - надо брать, и дело с концом!
Барон принял близко к сердцу эти советы; он даже велел дворнику, в случае если бы нашелся жилец, без долгих разговоров прислать его наверх. Дворник, само собою, рассказал об этом жене, жена - Клейну, а тот, разумеется,
Итак, дня через два или три после упомянутого распоряжения к барону явился некий франт со странной физиономией и в еще более странном костюме: брюки его не подходили к жилетке, жилетка - к сюртуку, а галстук - уж вовсе ни к чему не подходил.
– В вашем доме, господин барон, сдается комната для холостяков за десять рублей в месяц?
– спрашивает незнакомец.
– Да, - отвечает барон, - вы можете осмотреть ее.
– О, зачем же! Я уверен, что барон не стал бы сдавать плохих комнат. Разрешите внести задаток?
– Пожалуйста, - отвечает барон.
– А так как вы верите мне на слово, то и я не спрашиваю никаких подробностей...
– О, если вам угодно...
– Люди благовоспитанные довольствуются взаимным доверием, - возразил барон.
– Итак, надеюсь, ни у меня, ни у моей жены - у моей жены в особенности - не будет повода к неудовольствию...
Молодой человек горячо пожал ему руку.
– Даю вам слово, - воскликнул он, - что мы никогда не причиним неприятностей вашей жене, которая, право, незаслуженно предубеждена против...
– Довольно, довольно, сударь...
– перебил его барон, взял задаток и выдал расписку.
После ухода незнакомца барон вызвал к себе Марушевича.
– Боюсь, - сказал он сконфуженно, - что я выкинул глупость... Квартирант уже есть, но, судя по описанию, это, кажется, один из тех молодцов, которых выселила моя жена...
– Не все ли равно!
– возразил Марушевич.
– Лишь бы платили вперед.
Утром на другой день в комнатку на четвертом этаже въехало трое молодых людей, да так тихо, что их даже никто не видел. Не обратили также внимания на то, что по вечерам они встречаются с Клейном. А несколько дней спустя к барону прибежал Марушевич в весьма возбужденном состоянии и закричал:
– Подумайте, это действительно те прохвосты, которых выгнала баронесса! Малесский, Паткевич...
– Ну и что же, - сказал барон, - жене они не докучают, лишь бы платили...
– Но мне они докучают!
– взорвался Марушевич.
– Стоит мне открыть окно, как они стреляют в меня из трубки горохом, что вовсе не так приятно. А когда у меня собираются гости или приходит какая-нибудь дама (прибавил он тихо), они так барабанят горохом в окна, что усидеть невозможно. Мне это мешает... это меня компрометирует! Я буду жаловаться в полицию...
Разумеется, барон сообщил об этом своим жильцам, прося их больше не стрелять в окна Марушевича. Те прекратили обстрел, зато когда Марушевич принимал у себя даму (что случалось довольно часто), тотчас кто-нибудь из молодых людей высовывался в окно и орал:
– Дворник! Дворник!..
Не знаете, что за дама пошла к пану Марушевичу?Разумеется, дворник понятия не имел, приходила ли вообще дама, но после такого вопроса весь дом узнавал об этом.
Марушевич бесился, тем более что барон на все его жалобы отвечал:
– Ты сам мне посоветовал их пустить...
Баронесса тоже присмирела, потому что боялась, с одной стороны, мужа, а с другой - студентов.
Таким образом, баронесса понесла кару за свою злобу и мстительность, а Марушевич - за свои интриги, и обоих покарала одна и та же рука, а мой славный Клейн получил соседей по душе. Все-таки есть справедливость на свете!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ей-богу, Марушевич совершенный бесстыдник! Сегодня прибежал к Шлангбауму жаловаться на Клейна.
– Послушайте, - говорит, - один из ваших служащих, который проживает в доме баронессы Кшешовской, просто компрометирует меня...
– Как же он вас компрометирует?
– спрашивает Шлангбаум, широко раскрывая глаза.
– Он бывает у студентов, которые живут против меня. А они, понимаете ли, заглядывают ко мне в окна, стреляют в меня горохом, а когда у меня собирается несколько человек, орут на весь двор, что у меня игорный притон!..
– С июля пан Клейн у меня уже не служит, - отвечает Шлангбаум. Поговорите лучше с паном Жецким, они давно знакомы.
Марушевич прицепился ко мне и давай опять рассказывать историю про студентов, которые обзывают его шулером и компрометируют навещающих его дам.
"Воображаю, что это за дамы!" - подумал я, а вслух сказал:
– Пан Клейн по целым дням сидит в магазине и не может отвечать за своих соседей.
– Да, но у пана Клейна с ними какие-то делишки! Это он надоумил их опять поселиться у нас в доме, он бывает у них и принимает их у себя.
– Молодого человека тянет к молодежи, - возразил я.
– Да я-то не хочу из-за этого страдать! Пусть он их уймет, или... я на всех на них подам в суд.
Дикое требование: чтобы Клейн унимал студентов, а может, еще расхваливал перед ними Марушевича! Тем не менее я предупредил Клейна и прибавил, что было бы весьма неприятно, если бы он, приказчик Вокульского, оказался причастным к какому-нибудь делу о студенческих беспорядках.
Клейн выслушал меня и пожал плечами.
– Какое это имеет ко мне отношение? Я, может быть, и сам с удовольствием повесил бы этого негодяя, но горох я ему в окно не швырял и шулером не обзывал. Что мне до его шулерских проделок?
Он прав! Поэтому я не сказал ему больше ни слова.
Надо ехать... надо ехать! Только бы Клейн не впутался в какую-нибудь глупую историю. Право, хуже малых детей: хотят весь мир перестроить, а забавляются чепухой!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Или я жестоко ошибаюсь, или мы стоим на пороге чрезвычайных событий.
В мае Вокульский поехал с Ленцкими в Краков и предупредил меня, что не знает, когда вернется, - может быть, только через месяц.