Чтение онлайн

ЧЕЛОВЕК, И ЧАСТИЧНО-УПРАВЛЯЕМЫЙ КОМПОНЕНТ ЕГО ХИМИЧЕСКОГО ОКРУЖЕНИЯ (Тезисы)

Предпосылками для некоторых выводов, сделанных на тему, вынесенную нами в заголовок, взяты два внешне разнокачественных факта, две тенденции, сопутствовавших развитию человечества на протяжении всей его истории. Первая более существенна: она состоит в том, что силы стихийные, по отношению к человечеству внешние, с течением времени поглощаются обществом, становясь в той или иной мере его внутренними силами. Тенденция эта практически универсальна, а исключения если и существуют, то незначительные: ушиб камнем - удар камнем, порез - каменные орудия, лесной или степной пожар - освоение огня, эпидемии - культуры полезных грибков, а затем и других микроорганизмов. Стихийная сила туров легла в основу большинства пород крупного рогатого скота, безжалостные волчьи стаи дали в конечном итоге столь незаменимого помощника человека, каковым является собака. У большинства индоевропейских народов олицетворением могущества и овеществленным божьим гневом считались гром и молния, атрибуты верховного божества, в основе которых лежат электрические явления, ставшие истинной основой современной цивилизации. Число примеров подобного рода можно продолжать и дальше. Хотелось бы обратить внимание читателя на то, что некоторые узкие аспекты проблемы химического окружения человека изучены значительно меньше, хотя, например, имеет место мнение, согласно которому употребление в пищу жареного мяса ускорило эволюцию гоминид ввиду слабых, но достоверных мутагенных свойств последнего, а употребление в заметных количествах морепродуктов могло оказать и еще более сильное в этом смысле воздействие. Но нас интересует и еще более узкий аспект проблемы: отношение человечества и разного рода психоактивных веществ. Если сформулировать "стихийное", как независимое с своем проявлении от воли человека, а признаком такого рода независимости - универсализм явления при каких-то условиях, то применение психоактивных веществ следует безусловно считать стихийным явлением, поскольку такого рода традиции носят универсальный характер для всех традиционных или же космополитизированных обществ, известных науке. Трудно назвать даже изолированную группу

людей, вполне свободную от применения каких-либо одурманивающих средств. Для Ойкумены Восточного полушария наиболее типичным, разумеется, является употребление алкоголя, причем есть основания считать его открытие в доколумбовой Америке вполне самостоятельным. В русле южно-азиатской традиции (как и в традиции некоторых "малых" африканских культур) лежит использование различных препаратов конопли. Позднее и преимущественно в результате интерференции культур широко распространилось применение давно известного опиума, а использование кокаинсодержащих растений в изоляции было исключительно южноамериканской традицией. Существование же узколокальных традиций одурманивания только доказывает универсальный и, следовательно, стихийный характер явления, поскольку снимает гипотезу "привнесения" обычая откуда-то извне. Примерами такого рода могут служить весьма локальные поначалу традиции употребления мескалина, псилоцибина, атаурина, и даже у ведущих и по сей день практически-изолированный образ жизни племен Амазонии установлено использование сильнейшего психостимулятора, превосходящего по активности амфетамины. Явлением того же порядка можно считать традицию весьма различных северных народов опьянять себя особым образом приготовленными мухоморами. Нет никакого сомнения, что развернутая картина любой наркомании ужасна; вопрос состоит лишь в том, считать ли это своего рода био-социальным несчастным случаем сродни заражению тяжелой инфекцией во время эпидемии, или же крайним вариантом, крайним выражением явления общеадаптивной направленности, стихийного только в силу своей "неокультуренности", недоведенности по ряду параметров до оптимального сочетания адаптивных и антиадаптивных, прямо контрвыживательных свойств. Употребление героина, гранулированного кокаина, синтетических галлюциногенов явно ведет к гибели личности, социальному загрязнению, деградации общества. В то же время даже такой потенциально-опасный препарат, как морфин, до сих пор является ценнейшим, в некоторых случаях - практически незаменимым терапевтическим средством. Тем более человека не делает в большинстве обществ изгоем спорадическое употребление табака и алкоголя, и уж совершенно не осуждаются потребители чая и кофе даже в чрезмерных количествах. На вопрос относительно исходных причин употребления веществ в той или иной мере влияющих на психическое состояние человека, отвечают обычно, что они в субъективном плане облегчают жизнь: позволяют собраться в физиологически неблагоприятный момент для выполнения профессиональных обязанностей, помогают преодолеть коммуникационные и общественные барьеры, или наоборот, помогают снять стресс, добиться психической релаксации, перенести, в случаях анестезии или обезболивания, крайне неблагоприятные обстоятельства. Психофизиологическая схема человеческого организма и биохимия его сложились в принципиально иных условиях, совершенно другом окружении раннего антропогена, и человек в ходе своей деятельности еще больше изменил собственную среду обитания. Настолько, что условия эти привели современного человека к пределу его биологической пластичности - по крайней мере для большинства индивидуумов. Речь в данном случае идет даже не столько о загрязнении окружающей среды, - это тема для совершенно отдельного большого разговора, а о характере предъявляемых к нервной системе требований, общей схеме нагрузок и усилий. В таких условиях создание биохимических "подпорок" и тем более становится объективной, хотя и не декларируемой потребностью человека и общества. В этом смысле определенной альтернативой все более распространяющейся наркомании становится деятельность фармакологов, создающих препараты со все более избирательным действием, все менее токсичные, обладающие все меньшим числом побочных эффектов. Современная, т.е. чисто техническая направленность нашей цивилизации стала настолько всеподавляюще-сильной, что нет никаких оснований рассчитывать на сколько-нибудь радикальное изменение ее основных тенденций в обозримом будущем, и процесс последовательной биохимической дезадаптации будет продолжаться и в дальнейшем. Разумеется, универсальное в сколько-нибудь значительных людских сообществах существование самоодурманивания не является полностью лишенным всякого противодействия, накладываясь на те или иные проявления инстинкта самосохранения. Тенденция к одурманиванию, к употреблению биохимических "протезов" является в общем более сильной и преобладает над самосохранением, но все-таки модифицируется, и равнодействующей обеих тенденций на современном этапе является обычное для цивилизации окультуривание, "приручение" стихии. В дальнейшем следует ожидать постепенного вытеснения наркотиков "дикого" типа санкционированным или полусанкционированным применением вновь создаваемых препаратов все более избирательного действия, не являющихся, строго говоря, наркотиками, все менее вредных для здоровья, все более эффективных на своем месте во все меньших дозах. Творческие работники, зайдя в тупик своей деятельности, будут использовать средства со слабым или скрытым ( новое понятие!) галлюциногенным и психостимулирующим эффектом, для работы, подобной работе диспетчера или оператора высокосложных систем потребуются психостимуляторы особого рода, не снижающие стрессоустойчивости и не возбуждающие вегетативных центров. Наконец, в жизни одного и того же человека возможна своего рода фармакологическая многофазность, когда одни средства будут применяться в периоды монотонной деятельности и значительных физических нагрузок, для периодов, требующих интеллектуальной сверхпродуктивности - иные, и, наконец, совершенно другие (возможно - не одного типа) препараты возможны к использованию в периоды отдыха. Пределом такого рода тенденции может стать возикновение нерасторжимого биохимического единства нового типа, включающего, наряду с человеческим организмом все более сложную ауру психомоделирующих препаратов. Можно предвидеть резонное возражение: возможны и другие способы психофизической адаптации к современным условиям, или же, напротив, изменение этих условий или же тенденций их развития. Против этого нечего возразить, кроме существования у людей почтенной традиции добиваться результата с минимумом усилий, а по возможности - просто даром, идти по линии наименьшего сопротивления и упорно принимать анальгетики, когда необходимо срочно идти к зубному врачу. Это делает путь длительного, качественного, трудоемкого самосовершенствования и тренировок уделом немногих и, тем самым, практически несущественным с точки зрения развития общей тенденции, зато формирование психофармакологической ауры указанного типа кажется в подобных условиях совершенно неизбежным. Такова складывающаяся на современном этапе реальность, она объективна для движения значительных людских масс, и, парадоксальным образом, от воли отдельных людей никак не зависит. Другое дело, что такое развитие событий не устраивает лично меня. Собственные желания, поскольку они не во вред окружающим, по крайней мере столь же важны для меня, как и судьбы человечества. И при этом мне меньше всего хотелось бы платить по чужим счетам и расплачиваться за чужие глупости, какое бы множество людей ни было их автором. Неспособный бороться, не желающий подчиниться может только уйти в поисках лучшей жизни. Это единственная альтернатива позорному смирению, и вопрос состоит только в том, какой путь для этого возможно избрать. Любой, кто сможет выступить с перспективными предложениями по данному вопросу, может рассчитывать на всемерное и многоплановое содействие автора.

An Out-low.

XIV

Танюша меняется очень быстро, прямо не глазах: я пару раз отвел ее в уборную, и после этого она начала ходить туда сама. Ест ложкой, и опять-таки она научилась чуть ли ни с первого раза. Резким, визгливым, скрежещущим голосом повторяет все слова. Казалось бы - потрясающий, невероятный успех, чудо, которое, если вдуматься, хлеще всего, что творил сам Иисус Христос, - идиотка становится человеком! Ан нет. Далеко не так все просто: если она не хочет есть или пить, то способна просидеть совершенно неподвижно часами. Повторяя слова, она абсолютно не понимает их смысла, и даже не пытается вникнуть в него, хотя и пользуется ими, когда ей что-либо нужно. Это трудно объяснить словами, но это видно любому мало-мальски понимающему человеку. Да, она ест ложкой, но нужно видеть движения, которыми она делает это! Пластика, не имеющая ничего общего с человеческой. У нее совершенно нечеловеческая, неописуемая походка, как у деревянной статуи, чьи ноги переставляет кто-то, кто никогда не видел, как люди ходят. Она молча, неподвижно сидит в углу, толстая, пучеглазая, без шеи, с открытым ртом, похожая то ли на идола, то ли на какую-то первобытную амфибию, и глаза у нее не шевелятся. Полное отсутствие нервной деятельности? Вряд ли: в остальном - странные, но совершенно поразительные успехи. Тут имеет смысл говорить даже не о двух, а о трех планах происходящего: она обретает какие-то навыки, проявления их - выглядят совершенно дико, как будто ее не научили двигаться, а вставили какой-то блок, который при нужде включается и производит... Как бы это поточнее выразиться? Минимально-необходимый набор мышечных сокращений. Не весь - набор, иногда даже - не вполне тот, но все-таки подходящий случаю набор мышечных сокращений, поскольку движениями называть это язык как-то не поворачивается. И третий план происходящего: в том, что уже встроено, она, похоже, марионеткой быть перестает, это - уже ее собственное, ее часть, способная действовать хотя бы отчасти самостоятельно. После того, самого первого инцидента, который так нас напугал, ничего подобного больше не повторялось, она сидит себе и сидит... Хорошо, конечно, что с ней стало куда меньше возни, но этот ее новый облик иногда просто пугает, не знаю даже - почему. Если же постараться коротко подытожить творящееся с ней, то можно сказать так: в теле идиотки идет последовательный монтаж души, в потенциале, может, и разумной, но уж во всяком случае нечеловеческой... Не царапается, хотя орать, бывает, и орет еще, особенно по ночам. Интересно, кончится ли на этом, или же изменения продолжатся? А если да, то чем они закончатся? Но для сегодняшнего дня это еще дале-еко не все, о чем можно написать. Вчера у нас на физкультуре был первое в этом году занятие по лыжной подготовке: это мы взяли лыжи, проехались две остановки на трамвае, и переоделись, как обычно, в раздевалке "Альбатроса", там прямо через две улицы - и улица Крайняя (так и называется!), а за ней - то, что называется лесопарковой зоной, в переводе на русский язык - "чисто поле на холмах, да с перелесками"

и тянется это дело до реки, и за рекой. Ну, побегали кругами, только это я разошелся, во вкус вошел, потому что соскучился за семь месяцев, а урок-то и кончился. Нас, как овец, пересчитали по головам, и сообщили особым, "строевым" голосом, что: "урок окончен". У меня лично - лыжи свои, и решил я, если уж так получилось, и еще покататься часика два-три. Слава богу, проблем с барахлом у меня теперь, благодаря униполярному вывороту, нет никаких, - свернул, и как нет его, ни капли не мешает. Я хорошо вошел в ритм, увлекся, и только пар валил от свитера, да лыжи свистели. Где-то через час начало смеркаться..."

Где-то через час начало смеркаться, но соскучившиеся по работе мышцы, разогревшись, будто бы зудели и требовали еще большего напряжения, еще большей скорости, ритма еще более напряженного... Чего-то на грани неистовства, и он несся вперед все быстрее, как стрела слетал с пологих склонов, только встречный ветерок свистел в ушах, да снег морозно визжал под лыжами. Была особая красота в бескрайней снежной белизне, безлюдьи, темнеющем небе над далеким горизонтом, даже в подчеркнутой, аскетической, отрешившейся от жизни черноте голого леса, даже в мертвых сухих стеблях прошлогоднего бурьяна, упрямо торчащих сквозь снег. Особенное удовольствие доставляло, помимо стремительных спусков под уклон, вдруг сбросить скорость и вроде бы как вообще без усилий, по прямой, но и с боковым скольжением проплыть с замирающим шорохом вдоль опушки леса, и тогда казалось, что это сами деревья, словно притянутые невидимым канатом, надвигаются на него и проплывают мимо. Ожесточенно прищуренные глаза его видели все, а обстановка вечернего, морозного безлюдья создавала особое настроение отрешенности и Дороги Никуда. И вдруг он понял, что никогда не был в этом месте. Более того, - не представляет даже, где бы могла найтись подобная степная ширь, с трех сторон не имевшая ни конца, ни края, и где, в какой стороне от почтенной лыжной базы "Альбатрос" растет такой лес исполинских черных деревьев, что бесконечно, насколько хватает глаз, продолжается в обе стороны по правую руку от него. Некоторые деревья выступали из общего строя, словно в отчаянии простирая в стороны руки своих громадных, кривых черных сучьев, что бесконечно ветвились, образуя шарообразную крону. Между стоящих вроде как поодаль друг от друга древесных гигантов только изредка виднелись стволы потоньше, темнели чахлые силуэты каких-то хвойных деревьев, да торчали растрепанные метлы кустарника. Лыжник остановился, растерянно оглядываясь по сторонам, и почуял, как сердце его гулко бухнуло, пропуская удар, от понимания того, что он все-таки не знает дороги. Незаметно загипнотизированный тишиной и неподвижностью, он замер и простоял какое-то время без мыслей, не осознавая, где он и что с ним. Из оцепенения его вывел громкий, какой-то плотный визг снега под лыжами. Как будто целый полк шел на лыжах в ногу и церемониальным маршем, или Гаргантюа смазал свои из цельных стволов тесанные - да и вышел себе прогуляться вдоль опушки на сон грядущий. Он повернул голову в сторону шума и увидал вдруг, как из-за ближайшего отрога безмолвного леса вдруг выдвинулись, чуть кренясь на один бок, и заскользили вдоль леса по направлению к нему две странных снаряда под парусами. Это были настоящие сухопутные корабли, выкрашенные в белый цвет и попирающие снег своими огромными полозьями. Огромные, прогонистые корпуса не уступали размером фюзеляжу хорошего самолета и двигались настолько плавно, что скольжение их казалось бесшумным невзирая даже на хрустящий, скрипучий крик рассекаемого полозьями белого снега. И вообще, согласное, плавное скольжение двух белых кораблей на фоне почти совсем уже померкшего неба делало их похожими на призраки, вызывало ощущение полнейшей ирреальности происходящего. И только спокойный, желтый, очень какой-то домашний свет, горевший в круглых окошках успокаивал, убедительно доказывая присутствие людей. Движимые невидимыми лебедками, неторопливо спустились одни и поднялись другие, поменьше, паруса, и ближайший из буеров-гигантов, накренившись, подкатился к нему. Еще раз в сложном движении двинулись поворотные полозья, корабль замедлил ход, а потом и вовсе замер, остановленный двумя враз выдвинувшимися из под днища тормозными стержнями с основанием в виде массивной металлической спирали. В нависающей над ним выпуклой стене медленно растворился люк в виде вертикального овала, а из него, со звоном зацепившись за край, выскользнула легкая металлическая лесенка и появился какой-то мужчина. Свет падал на него сзади, и оттого трудно было разглядеть, какое у него лицо. Видно было только, что человек этот - бородат и массивен. Держась за края люка, он несколько мгновений разглядывал фигуру внизу, а потом сделал не требующий перевода приглашающий жест и произнес:

– WellСome!

Господи, только этого не хватало! Но, с другой стороны, они должны знать по крайней мере, где находятся, и если уж сказать не смогут, то, может, хоть карту покажут... Придется подниматься. Он отстегнул лыжи и, несколько тяжелее, чем ожидал, поднялся по крутому трапчику. В ярко освещенном тамбуре незнакомец сказал ему по-английски и еще что-то, но он был, согласно школьной классификации, "немцем", хотя и подозревал при этом, что попытка его беседовать с немцем настоящим была бы, пожалуй, не намного более успешной... Поэтому он только развел руками:

– Не понимаю по-английски...

– O, I see... Master!

На его зов откуда-то изнутри явился еще один мужчина, тоже бородатый и в такой же овчинной безрукавке поверх тонкого черного свитера. Мужчины перекинулись парой фраз, и тогда вновьпришедший обратился к нему на чисто русском языке:

– У тебя все в порядке, парень?

И все-таки в речи его чувствовался не акцент, не пресловутая излишняя правильность речи, не чуждая интонация даже, а какое-то смещение привычных оборотов речи, чуть "сдвинутый" набор их.

– Как будто бы да... А в чем дело-то?

– Только в том единственно, что по картам нашим выходит, что до ближайшего жилья верных восемьдесят пять километров, а ночь - вот она. Может, заночуешь?

Он небрежно пожал плечами:

– Мне уже недалеко. Эти самые восемьдесят пять я как раз и прошел за сегодня, с трех ночи.

– О-о-о... Тогда проходи, посиди хоть посредственно в кумпании.

Он сидел за столом, вытянув ноги, и блаженствовал, а свитер его тем временем исходил паром и распространял запах мокрой овчины, будучи распят на раскаленной дуге сушилки.

– Выпьешь?

– Спасибо. Даже вкуса знать не хочу. За меня мой папа все выпил в молодости...

– Поешь?

Но он опять, несколько удивляясь себе, только помотал отрицательно головой:

– Лучше поголодать, чем размякнуть, вы же знаете.

Кликнутый "master"-ом понимающе покивал головой:

– Это, однако, так... А ты не хочешь, случайно, присоединиться к нам? А чего, в самом деле? Нашу жизнь, если хочешь знать, ни с чьей не сравнить: и тихо, и привольно, и за окном каждый день что-нибудь новенькое.

– А куда вы сейчас?

Тот только пожал плечами:

– Да как обычно... Торнишляхом вдоль всего Леса с востока на запад. Самую малость только к югу забирая, так что весну встретим на полмесяца раньше. А там - на "катки", да и в Пески на все лето, вдоль Гуннарова Тракта. Давай, право, парень ты стоящий, я вижу... Хельга! Вдруг позвал он, прерывая себя, и очень скоро на зов его в "кумпанию" вошла какая-то светловолосая девица его приблизительно лет.
– Вот, дочке компанию составишь, у нас ее сверстников нет, а натура своего требует, далеко ли до беды...

Гость чуть прищурился, окидывая девушку оценивающим, но не бесцеремонным взглядом. Девица оказалась довольно рослой, длинноногой, крутоплечей, статной, с румянцем во всю щеку и огромными серо-голубыми глазами. Что называется, - кровь с молоком. Неожиданно для себя он восхищенно покрутил головой, а потом с его языка совершенно привычно сорвалась обыкновенная вроде бы, но абсолютно, совершенно немыслимая для него фраза:

– Не-ет, мастер Марк... ТУТ ТОЛЬКО СВАТОВ ПОСЫЛАТЬ ВПОРУ... ЕЖЕЛИ ДАМА НЕ ПРОТИВ, РАЗУМЕЕТСЯ.

– О, да ты, оказывается, знаешь мое имя?

– Наслышаны, как же. Не такие уж мы пеньки лесные.

– Ну, с ней я поговорю... Только как посылать-то будешь?

– НУ, ДЛЯ НАС ЭТО НЕ ПРОБЛЕМА, ВЫ ЖЕ ЗНАЕТЕ...

Помолчав, хозяин спросил все-таки еще раз:

– Может, останешься все же, переночуешь?

– Спасибо, мастер Марк. Я не просто так, как вы сами понимаете, отправился за сто километров на своих двоих, у меня дельце есть. Небольшое, но неотложное. И - ждут меня, боюсь, начнут волноваться.

– Что ж... Тогда не смею задерживать. Но и отпускать тебя просто так - уж совсем не по-людски. Дочка, налей ему фляжку "Дикой Розы", да погорячее...

– А чего ж сородичи на Крылатом не подкинули-то?

Но он, натягивая сухой, восхитительно горячий свитер, только оттопырил губу:

– Кланяться еще из-за мелочей...

– Да, за-анятный ты все-таки парень...

"Дождавшись, когда два немыслимых корабля скроются в дали, слившись с молочно-серым под ночным небом снежным покровом, я как-то сразу вспомнил (Почуял? Понял?) куда мне надо направляться теперь, и очень скоро увидал уже знакомый, занесенный снегом овражек. Отсюда мне было не больше получаса хорошего хода. Удобнее всего было бы счесть происшедшее сном, но этот удобный во всех отношениях вариант, к сожалению, не вытанцовывается: фляжку с двойными стенками гладкого белого фарфора, расписанную девоголовыми птицами и пернатыми колесами, налитую горячей жидкостью с незнакомым запахом - тоже никуда не денешь. Кстати, - жидкость эта обладала свойствами первоклассного стимулятора, так что Мастер Марк, чье имя я вспомнил таким загадочным образом, совсем не случайно дал мне именно ее. Уже трясясь на очень кстати подвернувшейся "четверке", я подумал: а на что, спрашивается, рассчитаны наши школьные программы по иностранным языкам? Худо-бедно каждого, кто мало-мальски не дебил, - да и из дебилов кое-кого, - наша школа вполне надежно обучает писать, читать и считать. Приложив мало-мальское старание, почитывая кое-какую дополнительную литературку, можно изучить физику, химию, биологию, и учителя за редким исключением не откажут в помощи. Что же касается иностранного языка, то я не знаю ни единого человека, который хоть на минимальном уровне изучил бы его в обычной нашей школе, и, наверное, таких просто нет. Я утверждаю, что зная школьную программу по иностранному языку назубок, разговаривать, читать, писать, переводить во всяком случае уметь не будешь. Иногда мне кажется, что программа эта специально с таким расчетом и составлена. После этого происшествия я, во всяком случае, дал себе торжественную клятву изучить, по крайней мере, английский. Не знаю только, откуда произношение взять? Ладно, решим как-нибудь. Должен сказать, что этот случай меня не напугал. Прогрессирую, а может быть, как говорится в известном анекдоте, просто привык. Сам униполярно выворачиваться пока не решаюсь, хотя вполне представляю себе теперь, как это можно сделать: кого-нибудь другого из свернутого состояния я бы вернул запросто, но кто, спрашивается, распакует меня? Сам? Да в том и беда, что я не представляю себе, какие способности и цели сохраню после выворота. А жаль: если бы такого рода попытка удалась, проблема любых линейных расстояний, по моему расчету, навсегда потеряет для меня всякую актуальность, и не будет никакой нужды в каком-либо транспорте.