Книга Предтеч
Шрифт:
XIII
А интересная это вещь - униполярный выворот. Потрясающе, в принципе, простая, только вот мне сейчас оч-чень понятно, почему до этой простой вещицы никто не додумался, да и додуматься-то не мог. Почему? А вот так уж! Я знаю, только вот объяснить, к сожалению, уже не могу. Не ожидал, что приобретение мое обернется потерей так быстро. Какая потеря? А вот эта самая: потеря способности объяснить все, что я знаю. К сожалению, язык - неизбежно результат коллективного творчества, по крайней мере коллективного договора. Чтобы возникло понятие, с соответствующим явлением должно быть знакомо как минимум двое людей. Это, понятно, теоретически, но в данном случае нет даже и этого скромного минимума. Сегодня мы не нашли Танюшу за ее занавеской, что и явилось поводом для этой записи после столь длительного перерыва. Утром мы проснулись от маминого вопля, и сначала не могли взять в толк, что же, собственно, произошло? Дело в том, что она не только никогда не сделала ни единого шага, не только ни разу не встала на ноги, но и никогда не узнавала никого даже на уровне трехмесячного младенца. Поэтому, прибежав на мамин вопль, мы только стояли, разинув рты, и смотрели друг на друга. Я, понятное дело, сориентировался первым и выбежал наружу в ботинках на босу ногу и мамином пальтишке на голое тело. Дверь оказалась открытой и вымазанной калом. Ведомый черт его знает каким чутьем, я, выбравшись во двор, безошибочно метнулся
Сомнения мои относительно сроков извлечения кристалла разрешились исключительно просто: просто однажды я увидел, что энергия перестала потребляться совсем, хотя среда, анализ которой мне с некоторых пор просто страшно делать, - чтобы не свихнуться, продолжала светиться. Кристалл же, наоборот, погас и лежал в светящейся среде этаким сгустком тьмы, даже что-то вроде темных лучей от него тянулось. Человеку более нервному эта вещь показалась бы, пожалуй, зловещей, но я, со свойственной мне храбростью, засунул руку в противно-теплую жижу и извлек из нее сложной формы предмет, покрытый игольчатыми гребнями и светящийся ровным светло-малиновым светом. Кожу - покалывало, но может быть, так только казалось, поскольку ощущения были какими угодно, только не неприятными. Похож и на экзотический цветок, и на звездную туманность, и, в то же время, на готический собор: иглы, прожилки, гребни расположены вроде бы неожиданно, а все вместе образует странноватую, но очевидную гармонию. Среда сразу же померкла, сделавшись мутным и скучным рассолом, а я все стоял с кристаллом в руке, охваченный совершенно непонятной, беспричинной вроде бы тихой, мечтательной радостью жизни. Вероятно, именно такие или же очень похожие ощущения должны испытывать морфинисты, но я очнулся: а что, собственно говоря, произошло-то? Ну, вырастил непонятную, необычную, неизвестно для чего нужную штуковину, что из этого следует-то? Я же абсолютно не знаю, что с ней делать... А потом поймал себя на том, что напеваю на какой-то легкомысленный мотивчик: "Не знаю, не знаю, не знаю, что де-елать..." - и попробовал большим пальцем одну из игл, вроде бы как испытывая ее остроту, и все никак не мог уколоться: шип безболезненно уходил в мой палец и не выходил с другой стороны. И тут произошло то, что я впоследствии назвал "полным проникновением" и чего с тех пор больше, к счастью, не повторялось; на кратчайший, неуловимый миг у меня возникло ослепительное и совершенно не передаваемое ощущение тысячекратно расширившихся возможностей восприятия, которое к тому же совершенно невозможно запомнить, поскольку это далеко превосходило возможности моей (да и любой!) памяти. Помню только, как мелькнула паническая мысль о невыносимости происходящего, после чего у меня, наверное, перегорело что-то вроде предохранителей и я, на манер дореволюционной дамочки, лишился чувств... С тех пор, словно бы поняв, он "ведет" себя со мной исключительно осторожно, иной раз кажется даже, что вообще никак. Вот только сутки спустя, когда я держал кристаллик в руках и раздумывал, как бы это понадежнее его спрятать, руки мои как-то сами собой почувствовали, как сделать особого рода поворот, сделали его, и я увидал в своих руках невесомое, исчезающе-неощутимое зеркало, отражающее самую обыкновенную, скучную явь моей комнаты. Потом я "довернул" кристалл еще чуть-чуть, и не увидел его, продолжая чувствовать в своих руках. Следующий доворот попросту вывел его за рамки любого восприятия, которое было бы мне понятно раньше. Нельзя сказать, что с остальными, более привычного типа предметами дело обстоит так же: с ними это проделать проще. Я для смеха точно так же сложил табуретку, и у постороннего человека создалось бы полное впечатление, что она попросту исчезла. Он не смог бы ни увидеть ее, ни пощупать, ни взвесить. Впрочем, я уже говорил, что объяснять это бесполезно, зато использовать - очень удобно. В тот же самый день, когда я освоил униполярный выворот, снова начала беспокоиться Танюша, и я, понятное дело, заметил некоторые странности в ее поведении: когда я перестилал ее, она пробовала следить за мной глазами, чего за ней отроду не водилось... А я не придал этому значения, чего отроду не водилось уже за мной, и вот во что это вылилось сегодня. Весь легкий треп нынешних моих записей никак не отражает истинного состояния моего духа, а на самом деле я попросту испуган, и порядочно. Как, пожалуй, ни разу в жизни. И, что самое интересное, даже сформулировать-то не могу, - чем именно я испуган. Вчера выпал снежок, реденький, скудный, сухой, но наглый, как сявка из хулиганской шайки. Такой - знаете? Низенький, тощенький, жилистый, наследственно проспиртованный, неистребимый тип. Снежок выпал ровно через сорок дней после предыдущего, после которого еще и погода была теплая, и бал осенний и все прочее, отсюда его, этого снежка, самоуверенная, наглая повадка. Он и вообще сделал все по правилам: еще за два дня до этого резко похолодало, откуда-то из Пространств дунул ледяной, как коса Костлявого Носителя Капюшона, как будто из-за каждого угла, из всех щелей дующий, резкий ветер, замерзли паршивенькие лужицы, оставшиеся от скудных в этом году дождей, и все небо затянуло тяжелыми, темно-серыми, промозглыми, как бугристый стылый чугун, тучами. Так что пусть лежит, он в своем праве. Больше пока ничего не происходило. С Мушкой отношения развиваются своим чередом, вот только, боюсь, то обстоятельство, что сейчас зима, расстраивает нас куда больше, чем надо бы. А кроме того, раз уж зашла об этом речь, у нас на днях в связи с этим обстоятельством произошел с Ритусей знаменательный разговор, и я некоторое время пребывал в сомнениях, стоит ли его цитировать. Но так как теперь мои записи уже с гарантией не попадутся ни на чьи незапланированные глаза... let it be. Она подошла ко мне сегодня на большой перемене и говорит придушенным, тихим голосом, по своему обыкновению не глядя в глаза:
– И как?
С таким видом, будто это продолжение какого-то давнего разговора.
– Что - как?
– Как у тебя дела с Наташенькой Безугловой?
Я осторожно, чтобы она только-только услышала это, вздохнул:
– Что именно тебя интересует?
– Хотя бы, - о чем ты можешь говорить с этой курочкой? У нее же мозгов, как у синички.
– Я имел случай убедиться,
что именуемое "мозгами" тобой далеко-о еще не все. Раньше тоже не понимал, теперь - понял.И тут она поднимает голову и, в виде редчайшего исключения, смотрит мне в глаза. Не знаю, что там увидела она, а мне ее глаза за толстыми, отблескивающими стеклами очков показались старыми, всем разочарованными, даже какими-то мертвыми.
– Да, - говорит, - исключений все-таки, видимо, не бывает. Даже у самых лучших из вас, самых умных, самостоятельного ума все-таки нет. И теперь ты, даже ты видишь не то, что есть, а то, что хочется видеть... кое-чему, расположенному малость пониже головы. Игралище дури, хаос страстей.
– Понятно. Только кто это - "вы"?
– Да все, или почти все... людишки.
– А ты кто?
– Я, по крайней мере, вне этой игры.
– И по своей воле?
– Хе, - она дернула носом, - а по чьей же еще? В основе всех идиотизмов, когда людишки вдруг слепнут, глохнут, теряют последние остатки мозгов, и радостно начинают видеть не так, как есть, а так, как хочется, лежит эта знаменитая "любов". А она, в свою очередь, состоит из выдумок, украшеньиц, петушиных перьев и прочего, маскирующего вторую ее же часть: неприличные, уродливые позы, уродливые дерганья, самые грязные, самые вонючие места наших вонючих тел, пот, судороги, мерзкая слизь... И бесконечная череда убийств, позорищ, абортов, диких выходок и невообразимых глупостей из-за проклятой этой выдумки. Любовь - это грязь, лежащая в основе мерзости и мерзкой глупости. Нравится?
– Сформулировано вполне достойно. Непонятно только, - тебе-то какая возникла нужда в этом разговоре? Какая у тебя корысть? Ты подумай, не торопись, обязательно есть что-нибудь...
Она успокоилась, и только пожала плечами:
– Жалко. Я думала, что у тебя выдающийся интеллект... Хотя, почему это "думала"? Так оно и было, пока не включился подлейший, мерзкий механизм, и этот самый интеллект не стал вдруг бесполезным... Как будто его и совсем нет.
И тут я, хотя уже и понял практически все, ляпнул вдруг самую настоящую глупость. Будто черт меня за язык дернул:
– Слушай, но ведь без всего этого и род людской перевелся бы!
– И пусть! Чем существовать за счет всей этой омерзительной грязи, лучше не существовать совсем. Признак достоинства - это когда не соглашаешься на жизнь любой ценой. Так вот, - мне, такой ценой, такое - существование не нужно... И если уж на то пошло, то чем уж оно так хорошо, человечество это, скажи на милость? Войны, изнасилования, садизм, вонючая промышленность, предательство, возведенное в принцип, непроходимая, махровая и торжествующая глупость... И над всем над этим! Запах пота! Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп!! И раскоряченные ляжки!!! Смысл существования.
– Да брось ты! Сама еще влюбишься.
– И тогда - что?
– Это "что" она сказала, как плюнула, причем ядом.
– Не-ет, милый, для меня это исключено совершенно. А если и произойдет что-нибудь в этом роде, то я жить не буду, это точно. Даже без этой мерзости самой по себе, - просто я все время буду помнить, что в основе всего этого умопомрачения лежит Закон Всеобщего Тяготения В Грязь. Если я еще и свободу свою, способность думать трезво и видеть ясно потеряю, у меня совсем уж ничего не останется...
Тут она замолчала, я уж думал, что совсем, но оказалось - нет.
– Я, конечно, и раньше слышала про онанизм, знала, что это болезнь испорченных и безвольных мальчишек. И вот, на днях, узнаю, что это вполне даже присуще барышням и вполне взрослым дамам... Тут-то какое "продолжение рода человеческого"? Будь моя воля, я таких бы порола публично... Или, - ну, не знаю, - брила бы налысо. Но, как будто этого недостаточно, от тех же гадюк я узнала, что есть такие твари, которые делают это в рот, - тут лицо ее перекосилось, - меня рвало до самого вечера.
– Слушай, так, может, и все человечество лучше того... Каменьями? Вот каленым железом еще, говорят, тоже неплохо...
– А что? Кого жалеть? Предателей-мужиков, которые в детстве онанисты, а потом - быки с налитыми глазами? Девчонок, с десяти лет думающих о всяких тряпках, чтобы уже показывать себя, а потом без натуги превращающихся в баб с абортами и сплетнями? Или всеобщий, тотальный, перекрывающий любые моры и войны хлюп-хлюп-хлюп-хлюп?
– И мать свою не любишь?
– А чем она лучше других?
– Что, вообще никого?
– Нет, милый. И тебя тоже - нет. Интересно было с тобой, думала, что ты тоже исключение. А ты-ы...
– А Мушку?
В ответ она та-ак промолчала, что я понял: к остальным она испытывает брезгливость, а если и нелюбовь, то "в общем", теоретическую, но Мушку, она, похоже, ненавидит лютой, до бела раскаленной ненавистью. И я ей как-то верю, что это не ревность. Это что-то иррациональное. Мне даже страшно стало. Разволновавшись, Ритуся даже дышать стала несколько более бурно, и ее груди (наверное, самые большие в классе) так и ходили вверх-вниз, являя вид колыхания. Разумеется, - я не пялил глаза, на что не положено, я просто обратил внимание, просто увидел. Но она, разумеется, заметила, она улыбнулась гадливо-злой улыбкой и тихим голосом спросила:
– Любуешься? Сама знаю, что есть, только вот поделать ничего не могу. Выжгла бы каленым железом, как амазонки... Да не слишком ли много и чести, с другой-то стороны?
И тогда я сказал:
– Подожди. Мне нужно освоить одну вещь, и тогда я, может быть, смогу кое-что тебе предложить. Но если не выйдет... Если ты все-таки не врала для интересности... Лучше бы тебе умереть.
– Сказано от души, за что тебе и спасибо. Я подожду, я знаю, что ты не будешь врать.
И пошла - кургузая, коротконогая, грудастая, почти без шеи, в очках, и не то, чтобы неуклюжая, а как-то полностью лишенная изящества. Раскаленная, как металлический брусок. Знал, что так, но не знал - насколько... Никто меня, понятное дело, за язык не тянул, но, с другой стороны, в одной из лучших книг всех времен и народов сказано: "Все мы отвечаем за тех, кого приручили." Надо думать, что я для Ритуси был хоть и не бог весть какой, но может быть даже единственной отдушиной, так что факт приручения здесь налицо. Разумеется - вместе с соответствующей приручению ответственностью. Хотел остановить ее, сказать, что не только любовь мутит рассудок, но и любое другое сильное чувство, причем ненависть - ничуть не слабее любви... Не стал. Почувствовал вдруг, что бесполезно. Она сейчас понимает только то, что хочет и, значит, по собственному же своему определению относится к этим самым "людишкам", от которых так яростно отмежовывалась. Господи ж ты мой боже! Сокровище Сокровенное! Как понять нам другого, если слова его усиливают разброд в нашей собственной душе? Я ее логичный, прилично сформулированный бред слушал, и понял во-первых, что она еще умнее, чем я думал, во-вторых - что речения ее во многом повторяют мои мысли, а в-третьих - что она в определенном смысле хуже, чем глупа, и это, скорее всего, безнадежно. Что еще? Меня поразило, как спокойно она говорит мне, парню: "онанизм", "в рот"- и это при всем своем искреннем (верю, чувствую!) отвращении ко всему... в общем, "хлюпанью". Я и с парнями-то не больно на подобные темы разговариваю, хотя и не испытываю от этих вещей какого-то смущения, просто при всей своей естественности это все - не сфера слов, а сфера воли Того Самого, а потому вне крайней необходимости - не тема для разговора.