Камень у моря
Шрифт:
Когда мешок опустел, Анисим выложил на ладонь выручку, ошарил карманы, мешок, корзину и побледнел.
В это время вернулся Маркушка и весело сказал:
– Отец, ззнаешь, а я что на-нашел тут!
– Что?
– обрадовался Анисим.
– Три ру-рубля.
– Это мои, давай сюда, я их ищу, ищу. Ну, давай.
Денег у Маркушки уже не было. На что он истратил их, Анисим не мог дознаться, без покупок вернулся домой и при всех назвал Маркушку вором.
– Не верьте! Не-е брал я! Не ббрал!
– закричал тот.
Иван старался смотреть Маркушке в глаза, но тот выдержал его взгляд.
Иван остановил его:
– Не горячись. Маркушка отдаст, ему уже стыдно...
Слова эти обожгли Маркушку, и он закричал:
– Не-не стыдно мне! Не сстыдно! Не-не брал я и не сстыдно! Я нашел! Я не крал!
Иван вывел его во двор и спросил:
– Ты нашел три рубля?
– Нашел.
– Где они? Скажешь? Идем, скажи всем...
В мазанке Маркушка, обливаясь потом, залепетал о том, как увидел в пыли примятую зеленую бумажку, как побежал с нею на почту и выписал газету.
– Газету?
– На все три рубля?
– Какую газету?
Маркушка сказал, какая газета будет приходить, как он узнал, где она делается и сколько стоит. Наступившую тишину нарушила бабка:
– Ну, и шут с ними, с тремя рублями! Жалко, а что делать?
– Во-о, во гладьте его по головке!
– вспыхнул Анисим, но Иван взял его под-руку и повел наружу.
Они сели на каменную плиту и глазами уставились на море.
– Он не врет, - сказал Иван.
– Значит, я вру?
– И ты не врешь. Ты обронил трешницу, ее затоптали, отгребли ногами, а он нашел. Уж ты поверь, мне он сказал бы...
О трех рублях в мазанке больше не говорили. Маркушка прятал глаза и поглядывал на дорогу, пока однажды к мазанке не свернул похожий на пастуха разносчик почты.
Маркушка вырвал из его рук две газеты и замахал ими:
– Вот они!
Все сели на плиту и приготовились. Маркушка принялся читать. Бабка увяла в потоке непонятных слов и ушла. За нею ушли Анисим и Аграфена. Иван крепился, но его задели слова только о том, как в Ледовитом океане затерялось судно:
– А чего его понесло туда, раз там лед да холод?
Лоб Маркушки покрылся потом. Он бегал глазами по столбцам, по строкам и похож был на человека, который спутал ключи и не может войти в дом. Просмотрев одну газету, он развернул другую, но там говорилось о свидании короля с королем, о маневрах и генерале, которому исполнилось восемьдесят лет, о суде, о пожарах, - о том же, что ему нужно было, ни слова. Он краснел, досадовал и не заметил, как подошел стражник:
– Так, так, газетку почитываете? Умными стали?
Так, та-ак...
XII
Аграфена и бабка порою гадали, где учитель, где его жена, что с ними, и прятали за слова страх: вот явятся жандармы, заберут их, как грозил стражник, и погонят в холодную Сибирь. А где она, эта Сибирь, что там?
Аписим про себя бранил Ивана, Маркушку и терялся.
Ну, вздумал Иван подарить царице камешки, чего тут плохого? но его сМаркушкой посадили в тюрьму, их били, Маркушка стал заикаться, учитель попал в тюрьму, а скоро, может быть, арестуют и его, Анисима, а с ним и Аграфену, и бабку. И все труды их пойдут прахом.
– "Тьфу,
провалились бы вы!"Он до боли чесал затылок, на работе злобился и много спал. Иван попрежнему до зари уходил к морю, но камешки собирал рассеянно, то и дело останавливался, глядел на горы к северу, будто прислушивался, что творится за ними, и вглядывался в дорогу, по которой его погонят в Сибирь. К себе он возвращался в тревоге, издали вглядывался в мазанку, а если Маркушка был рядом, спрашивал:
– Чужих кого не видно у нас?
Осень была ясная и тихая. Долина дышала молодым вином, досыхающими на солнце яблоками, грушами и пастилой. Но приходил стражник, насмешливо спрашивал о здоровьи, намекал, что решение вот-вот придет, советовал не хлопотать в саду-все равно, мол, ни к чему, - и еда казалась сдобренной польгаью, сон бежал из мазанки.
– Ох, провались вы, проклятые!..
– Ты, деда, не спишь?
– Нет, а ты?
Маркушка перебирался к Ивану, поднимали головы бабка, Аграфена и шепотом сговаривались, что надо взять в Сибирь, чем и как заколотить мазанку, кому доверить приглядывать за садом. Тому, что мазанка и сад уцелеют без них, они не верили и тосковали.
Время путалось в черноте осенних ночей. Облегчение пришло внезапно. Иван и Маркушка нашли на берегу несколько удивительных камешков. Они были точ-в-точь такие, какие погибли с плисовым черным мешочком.
Ивану даже показалось, что это те же самые, и он долго удивлялся:
"Чудно, вот чудно..."
Днем из виноградника он увидел на каменной плите Маркушку, а на дороге двух человек. "Вот, идут, черти", насторожился он и заспешил к воротам. Один из подошедших был пожилым, большелобым, другой, с шишечкой на кончике носа, помоложе. Они спросили Ивана и, узнав, что это он, протянули ему руки:
– Мы к вам. Говорят, вы хорошие камешки собираете.
Мы любители этого, покажите, какие тут камешки есть?
Иван вынес мешочек, куда опять начал складывать редкостные камешки, и опрокинул его над плитой:
– Вот, были и лучше, да вышли...
Незнакомцы поднимали камешки на свет, рассматривали на них жилочки, сравнивали их, любовались, а главное-называли камешки по именам. Это поразило Ивана, и он спросил:
– А кто назвал так камни?
На плите завязался разговор о том, откуда камни, как они попадают в море, что из них можно делать, почему они радуют людей. Слушали все-и бабка, и Аграфена, и Анисим. Из-за гор выглянули густые облака, прохожие заторопились и попросили Маркушку поводить их по берегу. Иван долго сидел на каменной плите и думал.
Маркушка вернулся в сумерки, помог бабке снять с сарая пастилу и шепнул Ивану:
– На дороге какой-то человек письмо от учителя передал нам.
– Ну? где оно? Граш, зажигай...
Пока Аграфена фукала в стекло и вытирала его, Иван разглядел на конверте глазастые слова: "Деду со чадами", и заторопил Маркушку:
– Ну, читай, читай...
Учитель писал, как его с женой держали в тюрьме, потом везли, опять сажали в тюрьму, вновь везли, вели и довели чуть не до Белого меря, в глухую деревню, как их встретили там товарищи, как они собираются, читают и вот шлют теплому синему морю привет.