Камень у моря
Шрифт:
за нас, говорят, ввзяли его. Жену из школы гонят, а ей не-некуда, и до-добра ее сохранить никто не берется.
С-стражник пу-пугает, чтоб не брали...
– Вот быдло!
– вспыхнул Иван и пошел звать жену учителя жить к себе.
Та покачала головой:
– Нельзя мне к вам: подумают, между нами есть что-то.
И так говорят, будто мой муж вашими руками хотел царя и приближенных его переполошить. Ох, угонят его, не в первый раз подозревают.
– Как не в первый раз?
– удивился Иван.
Жена учителя покосилась на окна и зашептала о тюрьмах, в каких сидол
– Вон, значит, как, ну-ну, - забормотал он.
– А раз так, куда мне перед тобой совесть девать, а? Ты только не брезгуй, мы от души, хоть и бедные, и ты к нам как следует должна...
Жена учителя морщила лоб, не понимая, чему улыбается Иван, и в страхе проводила его до двери. Он не заметил спрятавшегося за угол стражника, не заметил взглядов, какими провожали его из домов, и улыбался.
За равнинами, за горами, казалось ему, неведомые люди уже бьют и топчут то, что отняло у него детей. Он бодро крякал, затем остановился и озабоченно заспешил назад:
– Слышь, морока тут какая-то. Ты говоришь, твой муж против бар, а кто ж надоумил меня царице каменья дарить, а?
Глаза его были широкими. Жена учителя схватила его за рукав:
– Тише, подслушивают. Мужу Маркушка сказал, что у вас есть хорошие камешки, муж и пошутил. Он и не думал, что вы к сердцу примете его шутку. Вам он ведь намекал. Помните, он все посмеивался? А яснее говорить опасно было. Потом он чуть не плакал, трусом называл себя...
Иван смахнул со лба пот и вздохнул:
– Понимаю. Вот, значит, как. Давай, связывай, что схоронить надо, и айда к нам, не пропадет.
Бабка и Аграфепа уложили узлы учителя в сундук, угощали его жену, дали ей денег и провожали в город.
Маркушка с жадностью разбирал книги и газеты учителя, но до темноты всех разобрать не успел, а утром к каменной плите подкатил фаэтон. С него спрыгнули стражник и два жандарма. Позванивая шпорами, они вошли в мазанку, порылись в вещах учителя, веревкой связали книги и газеты, приказали стражнику удалить всех и остались с Маркушкой:
– Ну, мальчик, расскажи, как учитель учил тебя и деда напугать всех при проезде его императорского величества? Да не бойся, учитель сюда больше не вернется. Ну, как он учил?
Маркушке представилось, как в городе его хлестали по щекам, запирали в темный чулан, по ночам скреблись и стены и, раскрыв дверь, спрашивали:
"Ну, скажешь, кто у вас бывал?"
Он съежился и сказал:
– Не-не-е учил он нас пу-пугать.
– Перекрестись, что не врешь. Так, а почему мешочек с камешками был черный?
– Та-такой бабка сшила.
– Сама сшила? Врешь? Учитель сказал, чтоб сшила черный! Завязку красную сделали, под кровь. Зачем врешь?
– Не-не вру я. Не вру!
– гневно задребезжал голос Маркушки.
Иван похолодел во дворе и ринулся в сени:
– Ой, нету у вас совести! Вижу, что нету!
Стражник преградил ему дорогу, из мазанки в сени выбежал жандарм:
– Кто кричит?! Что-о, сопротивление?! Ну, заходи, заходи. Уйди, мальчишка! В чем дело?
–
Никакого дела, а только срамно мне за вас. Мы чуть отходили мальчика, а вы опять с криком на него...– Не выдумывай, ничего мы ему не сделали! Лучше говори правду Теперь можно не бояться учителя...
– Я никого не боюсь, у меня за плечами смерть стоит.
– Вот, а вертишься: показывал, будто у учителя был один раз, а теперь у тебя его вещи, книги, жена его была у тебя, твои провожали ее. Что это значит?
– А то, что безвинный он и мучится. Что ж я как, добра его сохранить не могу? Я темный, а совесть у меня есть.
Иван глядел жандармам в глаза и говорил неправду:
он уже не был темным, он уже догадывался, что его и учителя запутывают во что-то страшное, и говорил о темноте, о совести.
– Говори правду, или мы угоним тебя на край света! Выложи правду...
– Правду? А вы б раньше показали мне мою кривду.
Где она?
– Знаем, где она, не хлопочи! Жалеть будешь, пла-.
кать будешь! Лучше сейчас скажи, что тебя учитель научил.
– А раз он не учил меня?
– Не учил? Дело твое, иди! Дай сюда старуху.
С бабкой жандармы были ласковыми и усадили ее на табурет:
– Ну, бабушка, расскажи, о чем за чаем говорил у вас учитель...
– За чаем?
– удивилась бабка.
– Мы чаю никогда не пьем... и нога учителя ни разу не была у нас.
– Так ли, бабушка? Стара ты, на том свете за неправду отвечать придется.
– Иному за брехню и тут не грех язык подрезать, - взнегодовала бабка, но тут же испугалась и заплакала: - На старос-ти вруньей стала я, мать ты моя пречистая...
Жандармы погрозили бабке Сибирью, взяли книги, газеты учителя, и фаэтон запылил к поселку.
– Хы, чортовы чпстуны!
Маркушка поводил перед собой рукой и с усилием выговорил:
– Ру-ружьем бы их, сссволочей.
– Тес...
XI
Учить ребят прислали из города старую поповну, и ее крики - "Молча-ать! Не та-ак!" - доносились до моря.
Маркушка учился хорошо и за партой больше думал о допросах и словах учителя. Он уже понимал, что Ивана и его у царской коляски приняли за тех, кто хочет извести царей, богачей и сделать так, чтоб не было ни богатых, ни бедных. Это волновало Маркушку, а то, что об этом нельзя говорить, озадачивало его. Он верил учителю, о царе и царице думал уже с неприязнью, но понять, как люди сделают так, чтоб не было богатых и бедных, что это за люди, где они, - не мог.
В школе он узнал, что перед арестом учитель жег в печке газеты и не отпирал жандармам до тех пор, пока те не взломали дверь. Это навело его на мысль, что газеты и книги, какие принесла жена учителя в мазанку, были частью тех, какие учитель жег, что в них, стало быть, сказано о том, чего он не понимает. Иначе зачем учителю жечь их?
Маркушка всех расспрашивал, как делаются газеты, где их можно достать, и в праздник увязался за Анисимом в город. Анисим продавал на рынке сухие сливы, а он бродил по базару, убегал к лавкам, в глубину улиц, вернулся с горящими глазами, из-за Анисима увидел в ногах хозяек скомканную зеленую трехрублевку, поднял ее и исчез.