Камень у моря
Шрифт:
Сад уже давал плоды, девять мешочков заполнились камешками, только в десятый иногда по неделям не попадало ни одного,.но зато там были самые лучшие: золотые, розовые, бурые и огненные, лунные, голубые, синие и дымчатые, полосатые-в прямую полоску, в завитые полоски, в полоски широкие и не толще человечьего волоса, в полоски в два цвета и в несколько цветов, радужные, черные, светлозеленые и прозрачные, светлые с зелеными искрами, с каплями крови, с облачками дыма, одетые в позолоту, в сизоту, с узррами, с рисунками.
Иван не думал, зачем ему эти камешки, - он радовался им и верил, что они любого человека обрадуют.
– Дед вон тоже с ума сходит, а по мне камень и камень, вроде стекла.
При мысли, что Аграфена уйдет в деревню, бабке было не по себе. Но дули ветра, тысячами разбивались о берег волны, на каменной плите у мазанки завязывались вечерние разговоры, а потом пошли ночные разговоры, шопоты, поцелуи, и печаль минула мазанку.
На свадьбе Иван из девяти мешочков насыпал миску камешков и подарил их Аграфене:
– Вот, бери, семь лет собирал да выбирал. Лучшего мне нечего подарить тебе. Пускай у вас с Анисимом все будет хорошо, как эти каменья.
Бывшие в гостях люди смеялись потом-нашел, мол, что дарить!
– но на свадьбе даже бабка пропустила сквозь пальцы радугу камней и порадовалась их крепости и чистоте.
Свадьба была весной, и молодые жить ушли в сарай.
Туда Аграфена унесла и миску с камнями. Днем сквозь щели на них прорывались лучи солнца, ночью их обливало лунной водой и блеском звезд, а с моря, из-за гор обдували ночные ветра.
Анисим стал светлей и поворотливей. Аграфена с утра до ночи звенела голосом и незаметно, тоже, кажется, с песней, родила Ивану и бабке правнука Маркушку.
За Маркушкой ухаживали все, как за редкостным виноградом, и радовались каждому его шагу, каждому слову,. Когда он научился ходить, Иван вскидывал его в погожие зори на плечо, нес к морю, сажал на песке и собирал камешки и обломки дерева.
Маркушка играл галькой, катился к волнам, откатывался и гукал. Иван возвращался к нему, переносил его на новое место, ложился с ним рядом и говорил ему о море слова, каких никому не говорил: называл море голубыми слезами, скатившимися с чьих-то глаз в минуту радости, волны называл радужным дождем каменьев, теплоту их сравнивал с теплом материнской груди.
Маркушка плясал на нем, слушал его, глядел на море, привыкал искать в гальке хорошие камешки и, когда находил их, кричал:
– Де-де-а, во-о, нашел!
Иван разглядывал его находку, находил на ней жилочки, полоски, показывал их Маркушке и вслух дивился тому, что земля и море родили такую радость.
В зной, когда в мазанке все отдыхали, они вдвоем выносили на плиту мешочки и перебирали камешки. Иван забывал, что рядом с ним маленький правнук, и радовался каждому его крику:
– А во-о какой камень! Глянь!
VII
Цвел и рожал сад, корова давала молоко, приносила приплод, и все уходило в землю. Маркушка уже в школу бегал, когда Иван уводил к хозяину земли четвертую телушку и утешал бабку:
– Брось, старая, не реви, скоро расплатимся.
Расплатился Иван за землю шестой телушкой, принес домой бумагу и будто надорвался под нею: заболел, стал ждать смерти, а когда бабки не было в мазанке, говорил:
– Вы не думайте, что я смерти боюсь. Не-ет, а вот тяжко: не дождусь,
видно, когда всем полегчает. Сам я из рук беды вырвался. Бедные мы, а все же таки живем.Сад есть, мазанка есть, корова есть. Камешки мои, Граша, схорони до Маркушкиных лет: может, он кого обрадует ими. И не забудьте похоронить меня и бабку во-он там.
– Иван через окно указывал на гору за садом: Тяжко будет нести туда, а уж потрудитесь. Оттуда вроде бы всех слыхать и все видать. Может, как вся земля вздохнет, мы со старухой хоть мертвые, да услышим.
Все глядели на гору, заглатывали слезы и верили, что дед скоро умрет. Только Маркушка отмахивался от слов о смерти и однажды сказал Ивану:
– Ты, деда, лучше поскорей вставай. Учитель вон говорит, царь к морю приедет, и советует камешки из десятого мешочка царице подарить.
Это взволновало Ивана.
– А ведь верно, а?
– встрепенулся он.
– Подарим царице, пускай радуется с детями, а я бы ей слово какое, гляди, о деревне сказал, а? Может, и вышло бы чего.
Жарче всех Ивана поддержала бабка. Ей начало мерещиться, как посланные царицей генералы ходят по родной деревне, сзывают народ, ведут его в экономию, награждают добром, землею, лесом, а управляющего и приказчиков гонят вон. А потом она, бабка, сидит будто на плите у ворот, видит идущих от поселка людей и... узнает своих, деревенских. Их деревня послала благодарить Ивана и ее, бабку.
Она веками прикрывала глаза и лепетала, как надо поклониться царице, как стать на колени, какие слова сказать. Через день появился кусок черного плису, Аграфена и бабка сшили из него мешочек для камешков и приделали к нему завязку вишневого цвета.
Иван задышал ровнее, поправился и пошел в школу за советом. Разговор с учителем вышел у него чудной: учитель глядел на него насмешливо, часто дергал себя за бороду и; будто пьяный, говорил:
– Так, так. Хочешь царице камешков подарить? Так, отлично. Маркушка говорил, ты их чуть не всю жизнь собирал? А-а, вон что! И не жалко? Крепко, значит, царицу любишь, а? Ну, валяй, она тебя, может, чайком напоит, хм... Чего? Дари, говорю, валяй! Когда приедет?
Да, говорят, скоро уже, вот-вот...
Дома Иван вынес на плиту десятый мешочек, высыпал из него камешки, заботливо перебрал их и сложил в плисовый мешочек. Бабка завернула мешочек в вышитое полотенце. Аграфена вынула чистые рубахи. Иван и Маркушка выкупались в море, взяли кошелку харчей и через горы пошли в дальний приморский город.
Шли они долго, а еще дольше томились на постоялом дворе. Город с горы гляделся в синеву моря, но спускаться на берег Ивану было боязно: а вдруг царь с царицей приедут? Дворники мели, чистили и поливали улицы. У домов в кадках и ящиках появились цветы. Полицейские ловили нищих и бродяг.
И вот однажды на улицах появились солдаты, зацокали копытами лошади с бравыми, топористыми людьми, дома, будто крыльями, замахали флагами, и народ повалил ва город.
Полицейские и солдаты вытянулись в ряд, между ними ровной холстиной лежала дорога, по дороге чинно разъезжали будто из снега слепленные начальники, - на них все было белое.
Иван протолкался с Маркушкой к цепи, но видеть и слышать ему мешали думы о том, как упадет он перед царицей на колени, как она возьмет у него мешочек, высыплет в подол камешки и ахнет: