Истины на камне
Шрифт:
Воины бились головами оземь, не щадя лбов, потому как силач был рядом и следил рачительно за соблюдением ритуала, не прощая погрешностей или сознательной нерадивости. Потом все трое поднялись на ноги, нанесли на тела обильные порции ила и подались куда-то. Сперва и недолго они бежали трусцой, с маху преодолели круть берега и пропали из вида.
– Голова!
– Слушаю, Логвин?
– Как там в деревне?
– Все по-старому, Ло.
– Чем заняты?
– Готовятся к сезону дождей: собирают коренья, отряд воинов осмелился даже углубиться в джунгли за мясом.
– Пищу в яму бросают?
– Бросают. Уклад и порядки в деревне почти не изменились.
– Вспоминают о нас?
–
– Хочу спросить, скоро ли встанет желтый из пещеры?
– Он погружен в биологический раствор. Трудно ответить на твой вопрос с достаточной точностью. Видишь ли, его автоматы блокируют информацию. По моим соображениям, месяца через три, не меньше, он начнет активную фазу расконсервацию.
– Спасибо.
Почему, собственно, меня интересует судьба желтого старика? Я ведь не очень волнуюсь за него - пусть себе спит хоть вечность. Но я не потерял интереса к Девушке по имени Го. Желтые, проснувшись, отнимут ее у меня. Но я не отдам ее так просто. Не отдам!
– До свиданья, Голова.
– До свиданья, Ло.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
1
Силач вконец заморочил моих парней: на второй день они уже качались. Скала и Нгу таскали траву, которую рвали где-то за холмами - далеко. С тех пор как толстяк поручился достать яйцо киня, мои бедные ратники ничего не ели, у них маковой росинки во рту не было. Я сказал силачу; дескать, нет смысла так убиваться и пора бы отдохнуть, но он без всякого почтения отрубил:
– Всему свое время, Пришелец.
Перед норой вырос уже целый стожок, рядом силач складывал прутья, небольшие коряжки и всякий подходящий для огня сушняк, потом он с томительной обстоятельностью разжигал костер, отвергнув мою помощь. Он запретил мне спускаться вниз, поскольку я не был обмазан глиной и запах моего тела мог раньше положенного срока выманить чудище из норы. Что ж, логично. Я сам выключился из игры и вынужден был лишь наблюдать. Безделье тяготило, и я стал расписывать девушке Го, как красиво на моей Земле, как свежо утрами в лесу, как всходит солнце (оно большое и опоясано радужными кольцами), как поют птицы и звенит роса, растопленная теплом, как дивно пахнет наше раздолье. Оно пахнет прелью, грибами, смородиной, мокрым курумником. А зимой у нас падает снег. Он только кажется белым, таким белым, что от него ломит глаза. Но он разный снег: синий, восковой, красноватый на закате и даже зеленый. И еще у нас есть моря. На море можно смотреть дни и ночи, без устали. Еще есть у нас реки. Есть леса и горы, покрытые льдом. Земля - наша мать, и нет во вселенной планеты прекрасней.
Мне неважно было - слушает Го или не слушает: я вспоминал, растревоженный мыслью о том, что, наверно; никогда не увижу родину, что тускнеют во мне с каждым часом картины детства, что земная моя память дряхлеет. Но я не хочу забывать, как вздрагивает на цветке бабочка-капустница. Крылья ее теребит ветерок, усы у нее черные и закручены кольцом. Если взять бабочку в руку, на пальцах останется желтоватая мучица... Не хочу забывать ни снегирька, ни синичку, ни серого воробья.
Го подняла голову с колен, распрямилась и убрала волосы со лба.
– Я плохо все это представляю, Логвин.
– Да, слова не имеют силы: лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. Я покажу тебе мою Землю. Хочешь? Голова, пошли ракету - я прокручу ей видеозаписи, этой Гo, рожденной в темнице.
– Команда принята, Ло.
Вернулись мы через день под вечер.
Шум двигателя ракеты не встревожил моих соратников - Скалу и Червя Нгу, они спали вповалку на берегу, неподалеку от них таял костер, дым от него винтился туго и уходил в нору.
– Толстяк сидел, скрестив ноги, и подкидывал в костер траву
– Эй, Первый, долго ли еще нам сидеть здесь?
Силач, наморщив лоб, посмотрел на меня снизу вверх с неудовольствием и приложил палец к губам; шибко громко говоришь, Пришелец! На мой вопрос он не ответил, поднялся о натугой, будто старик, поплелся, подгибая колени, похожий на медведя, в ту сторону, где спали влежку воины, с маху пятерней ударил Скалу по заду: пора вставать, недотепа! Брат мой вскочил с прыткостью необыкновенной, изогнулся, ухватившись за ушибленное место, и тут же ткнул силача локтем по скуле. Тот даже не заметил удара, показал знаком; прежде чем идти к костру, следует опять помазаться глиной. Скала тоже знаками дал понять, что эта процедура ему не по душе, но силач засопел, и мой лукавый оруженосец потрусил к берегу. Толстяк же упал рядом с Червем Нгу и захрапел, мерно вздымая одрябший живот.
Скала подсушился возле огня, сел в лунку, продавленную давеча толстяком, кинул в костер прядку травы. Дым загустел и побежал, вытягиваясь, в смутное зево пещеры.
Я потоптался на краю обрыва с надеждой, что Скала соизволит обратить на меня -внимание, но друг мой был полон суровой деловитости и не оборачивался в мою сторону - сердился.
– Эй, соизволь подойти ближе! Хочешь, я скажу силачу так: Скала боится киня и не будет мазаться грязью- ведь его кожа нежна, он каждый день моется с мылом. Хочешь, скажу так?
– Ты дурак, Хозяин!
– шепнул Скала, вытягивая шею. Он постоял с минуту, дожидаясь чего-то, и, заплетаясь ногами, отпятился к костру исполнять свой священный долг
Я налег на берег грудью, свесил голову и сказал негромко:
– В гондоле была еще одна банка варенья. Могу отдать тебе ее.
Брат долго молчал, потом указал пальцем на спящего" толстяка, на пещеру и вздохнул: нельзя, Хозяин, покидать пост!
Нельзя так нельзя.
– Ты не съешь варенье, Хозяин?
– Я его не люблю.
– А она?
– Скала кивнул туда, где на коврике лежала Го.
– Она тоже не любит варенье.
– Ягоды не испортятся?
– Не должны.
– Ты про то варенье Нгу не говори!
Этого я не обещал ему, махнул рукой, прощаясь, и сел рядом с Го на коврик. Девушка дышала ровно, тихо, и на ее недвижном лице вздрагивали ресницы. Она думала. И скоро, я был в том уверен, начнет спрашивать. И не на все ее вопросы я смогу ответить.
Смеркалось.
Над холмами зажглась и погасла колючая звездочка, пригибая траву, задул теплый ветерок. Наверно, этот ветер прибежал от самого синего моря. Там, где зажглась и погасла звездочка, высветилась полоска заката, напоминающая цветом раскаленный металл. Закат горел сперва на чистом небе, потом, уже неярко, сквозь тучи, следом осталось лишь алое пятнышко, наконец истаяло и оно. Упала тьма. Прыгающий огонек костра напоминал о том, что я не один среди нескончаемой этой черноты. Недалеко повизгивал какой-то зверь, некрупный хищник, занятый ночной охотой.
– Логвин!
– позвала Го.
– Да.
– Почему ты не спишь?
– А ты?
– Мы почти не спим, я могу совсем не спать.
– Я тоже могу совсем не спать.
– Логвин.
– Да?
– Я слышала много звуков, когда ты показывал мне свою Землю... Это что?
– Это - музыка.
– Зачем она?
– Тебя музыка не раздражала?
– Нет. Я не знаю, как назвать это чувство... Она меня не раздражала. Мне надо побыть одной, Логвин. Ступай в свою палатку. Ты умеешь долго спать. Я не умею.