Гвади Бигва
Шрифт:
— Умница ты, чириме, потому и говорю. И считать умеешь не хуже покойного своего отца. Так вот, у Гочи нет сына, тебе достанутся оба его дома — и старый и новый… Все его добро попадет в твои руки. Верно говорю?
Отошел и залился смехом, да каким!
— Кто тебя тогда тронет, чириме, кто покусится на твое добро? Ведь обидчик-то вместе с тобой под твоей же крышей жить будет. Понял?
Он смеялся не умолкая, все выше и тоньше и, наконец, захлебнувшись, пустил петуха. Казалось, в мозгу у него юлой юлит какая-то веселая мысль. Придерживая руками трясущийся от смеха живот и согнувшись чуть ли не вдвое, он вертелся перед Арчилом, точно мельничное колесо.
Арчил не понимал, отчего
— Не подумай, дорогой, что стану вымаливать у вас шкуру того самого быка, которого зарежут к вашей свадьбе, хотя, по адату и по божескому закону, она с нынешнего дня причитается мне. Отказываюсь от нее и заранее об этом тебе заявляю, чириме! Однако не годится все же мне оставаться с пустыми руками, когда тебе привалило такое богатство и счастье. Впрочем, ты и сам этого не допустишь! Есть у меня просьба… маленькая… Памятью отца твоего заклинаю, исполни…
Арчил был крайне заинтересован. У Гвади руки тряслись от нетерпеливого желания.
— Что же это такое, Гвади, почему ты так загорелся? Не стесняйся, голубчик, выкладывай. Мы с тобой не чужие, — и разве могу я в чем-нибудь отказать, когда ты проявляешь такую заботу обо мне?
Арчил взглянул на него тепло и открыто, как будто заранее соглашался на все.
Гвади отбросил всякую робость. Для пущей убедительности ткнул указательным пальцем в грудь Арчила:
— От большого дела — и прибыль большая, чириме.
Вздохнул полной грудью и разом выпалил: — Как только все сладится… если есть на свете справедливость… ты должен отдать мне Никору. Мне и моим детям.
Сказал и рукою зажал Арчилу рот — тот не успел даже выразить свое изумление.
— Па, па, па! Никаких! Даже в шутку, чириме, чтоб я не слышал «нет»! Не губи моих птенчиков!
— Погоди, Гвади, — остановил его Арчил. Он взял руку Гвади и опустил ее. Арчил растерялся — так неожиданно прозвучала просьба Гвади. — Так-то так… — начал он, не находя нужных слов.
— Да или нет? Да или нет? — по-детски неотступно приставал Гвади.
Арчил все еще не знал, что сказать. Дело было не в буйволице. Отчего бы не подарить Гвади чужую буйволицу? Но он не мог понять, каким образом эта мысль зародилась в голове Гвади.
— Кляусь богом, Гвади! Я был бы меньше удивлен, если бы ты попросил уступить эту хваленую Найю. Тебя не поймешь: не то ты превеликий плут, который всякого вокруг пальца обведет, не то превеликий мудрец, какого и на свете не бывало. А раз так, ты лучше научи меня сам, какой дать тебе ответ: буйволица ведь не моя, у нее же есть хозяин!
— Когда станет твоей, чириме, когда твоей станет! — коротко и твердо ответил Гвади.
— Ну, тогда не то что буйволицы, — жизни для тебя не пожалею, милейший мой Гвади! Хорошо. Я согласен.
Арчил барственно приосанился, заложил руки за спину и свысока покосился на Гвади. И вдруг спросил, усмехнувшись, с таким видом, будто задает Гвади трудно разрешимую загадку:
— Все это отлично, Гвади, но что ты скажешь, если Гоча до того времени продаст свою буйволицу?
— Он ее ни за что не продаст. Скорее земля перевернется. Нет, этого не будет, чириме…
— А если все же продаст? Что нам делать?
— Не будет этого, не может этого быть. Гоча всё продаст, только не буйволицу…
— Гоча другое думает, милый мой. Он заходил ко мне вчера вечером, опять жаловался на свою беду. Если здесь ничего не уладится, придется мне, говорит, поискать материалы где-нибудь на стороне, чего бы это ни стоило. Продам, говорит, буйволицу, ничего другого не придумаешь… Не оставаться же дому без крыши?
Гвади съежился, поник. Не
нашелся даже что сказать.— «Я, говорит, при всем народе заявил, что добьюсь своего, теперь нельзя отступать. Не хватало еще, чтоб Онисе надо мною смеялся…» Вот что он мне сказал. И правильно. Нет другого выхода у человека…
— Никогда не поверю, чириме, что ты не можешь его выручить… если постараешься…
Вид у Гвади был совсем убитый, глаза увлажнились. Какие дурные новости принес ему Арчил!
Неужели так и не достанется ему эта буйволица, с выменем, тугим от избытка молока? Он уже почитал ее почти совсем своею…
— Постараюсь, Гвади, но одним моим старанием ничего не добьешься. Не стану от тебя скрывать. Я помогал, пока можно было… Теперь все пошло по-другому. Время не то… Эх, да что много разговаривать, лучше уж напрямки. Мысль пришла мне в голову, когда я к тебе шел… И представь себе: вижу теперь, что эта мысль и для тебя весьма подходящая. Того и гляди, буйволица в самом деле не минует твоего двора. Я решил: скажу Гвади, подойдет ему — хорошо, не подойдет — к черту Гочу с его домом! Правда, Гоча не такой человек, которым можно пренебрегать. Ведь и твоя семья немалым ему обязана. Нехорошо, когда добро за человеком пропадает, не так ли? Во всем Оркети не найти соседа лучше Гочи: и в беде не выдаст и радостью поделится. Вот это поистине человек. И такому, когда он в нужде, надо помогать, не жалея сил, иначе — какой же ты сосед?! В праздник всякий соседом назовется.
— Чем я могу помочь, друг? Я ведь сам разорен дотла, а не то, знаешь, последнего бы не пожалел!.. Давеча я так и сказал Гоче: хоть бы доску когда-нибудь тебе подал, и то легче было бы на совести. Оттого, говорю, и болит у меня сердце. Так-то, чириме.
— Если действительно болит сердце, помоги. Выручишь — не продаст буйволицу, не выручишь — продаст. Я уже говорил тебе, что, если не продаст, она в конце концов достанется тебе…
Гвади насторожился. Уж не смеется ли над ним Пория? Но Арчил разговаривал вполне серьезно, вид у него был деловой. Нет, не смеется. — Слушай хорошенько: когда мне передали распоряжение правления, сколько кому отпустить материалов, я раньше всего, разумеется, подумал о тебе и даже сказал моему Андрею: это доля Гвади Бигвы, ты ее раньше других погрузи на арбу… Скажем, тебе отпущено для стройки сорок досок. Но я прикажу погрузить шестьдесят, то есть на двадцать досок больше… Главное затруднение, Гвади, вывезти доски с заводского двора. Контроль проверяет наряд, отмечает, кому материал. Сказать, что мы везем доски Гоче, — нельзя: его нет в списке правления. А вот материал для Гвади, — пожалуйста, путь свободен… Таким образом, когда Андрей привезет тебе отпущенные заводом шестьдесят досок, ты, не говоря ни слова, распишешься в получении, но помни, что двадцать штук лишку принадлежат Гоче, твоих же только сорок. Вот и все. Если нам удастся это проделать хоть дважды, Гоча будет удовлетворен полностью, — ему больше не надо. Таким образом, вы оба — и ты и он — выстроите себе дома. Понял?
Гвадй молча и сосредоточенно моргал — совсем так, как в начале свидания, когда Арчил пытался всучить ему подарок.
— Нет, чириме, не понял! — ответил он наконец с таким глупым, наивным видом, что ясно было всякому: от человека с таким лицом иного ответа и ждать не приходится.
Пория нахмурился. Что тут непонятного? Как могло случиться, что именно Гвади не понял смысла его предложения, тот самый Гвади, который не раз с первого намека проникал в сложнейшие комбинации Арчила?
— Чего же ты не понимаешь, Гвади? — заговорил Арчил, его оживление как рукой сняло. — Из каждых трех досок две остаются тебе, третью ты отдаешь Гоче. Сообрази! Что же тут непонятного?