Глория
Шрифт:
Лис немного удивленно смотрел на меня, наверное, не ожидал, что из моего рта могут вылетать такие связные и такие сумасшедшие слова. Я сам удивлялся, что говорю такое.
— Только теперь я не хочу его убивать, — сказал я в наступившей тишине.
— Почему? — поднял взгляд от стола Лис.
— Я кое-кого встретил, — нехотя ответил я.
На этом разговоры прекратились и мы начали завтракать.
После завтрака я поднялся к себе в комнату, оделся во все лучшее, одел новый плащ, взял трость и спустился вниз. Там девушки убирали со стола. Ребят не было. Я нашел Артура возле ворот. Он проверял затворы на дверях и я только теперь
— Ты куда? — спросил меня Артур.
— В город.
— Ты что, с ума сошел, малыш? — Артур выглядел довольно злым, но сквозь раздражение я увидел растерянность.
— Нет, я в полном рассудке. Я никогда еще не соображал так ясно, — ответил я, улыбаясь.
— Арчер еще не вернулся из города, — сказал Артур, четко выговаривая слова, как будто говорил с недоумком.
— Я знаю и так, что скажет Арчер, — неожиданно жестко сказал я.
— Арчер вернется и скажет, что Никиша нет во Фритауне, что Никиш ушел по одному из мостов на северо-запад. Это правда, Артур, и ты это знаешь.
Артур молча смотрел на меня, а я продолжал, уже гораздо более мягко:
— Тот, на которого работает Никиш, хитрый тип. Он знает о нас все, а мы ничего не знаем о нем. Он вызвал сюда Никиша, показывая нам, что еще ничего не кончено, что игра идет дальше и правила устанавливает он. Он, как крот, временами выскакивая на поверхность, держит все под контролем. Он хитер и умен. Нам нужно проверить всех наших кукол в районе. Нам нужно прекратить выходы Чарли в город. Пусть все таскаются сюда. Нам надо выходить в город всем вместе, чтобы показать, что мы еще сильны. Нам нужно быть настороже, Артур.
— Поэтому я не хочу выпускать тебя в город, — тихо сказал Артур, глядя мне прямо в глаза.
— Это девка, да, малыш?
— Нет, Артур, она не девка. Она — самое красивое, что я видел в городе. Она — хорошая, я чувствую это, и я до сих пор не знаю ее имени.
— А как же крот?
— Я не нужен кроту, он считает меня никем. Я могу понадобиться ему только для того, чтобы открыть дверь.
— Ну и что?
— А то, что Никиш уже пытался воспользоваться мной для этого. Ты знаешь, что у него это не вышло. Ты так же знаешь, что я лучше сдохну, чем открою дверь. А теперь выпусти меня, Артур.
— Ты думаешь тем, что у тебя между ног, — сказал Артур.
— Нет, я в первый раз думаю о своем сердце.
Он открыл замки и сказал мне:
— Следи за собой и будь осторожен.
И я ответил закрывающейся за моей спиной двери:
— Я тоже люблю тебя, Артур...
Я торчал на улице Флер уже второй час. Приют занимал угол улицы Флёр и переулка Каменщиков. Он был отгорожен каменной стеной, в переулке переходящей в проволочное ограждение, сверху донизу унизанное плющом. Перед парадным входом девушек не было и я свернул в переулок. За проволочной сеткой я услышал девичьи голоса, но сквозь густую зеленую завесу я ничего не видел. Мне пришлось пройти рядом с садом три раза, когда я увидел просвет. Я подошел к ограде и увидел девушек, работающих в саду.
Я увидел ее. Уже не помню, что она делала, но что можно делать в саду? Наверняка, множество дел, о которых я не имел ни малейшего понятия и о которых так никогда и не узнал.
У меня вдруг задрожали колени и я присел у ограды. Наверное, кто-то из девушек увидел меня, потому что я услышал ее голос:
— Здравствуй.
Я обернулся. Ее лицо было повернуто вполоборота ко мне. Мое «здравствуй»
было сдавленным, как будто кто-то держал мое горло.— У тебя не было неприятностей из-за меня? — спросил я, когда горло отпустило.
Она улыбнулась.
— Ничего особенного.
Мы помолчали немного. Она была у самой ограды. Мой обостренный собачий нюх ощутил ее запах, сводивший меня с ума. Аромат женщины.
— Спасибо за яблоки.
— Не за что.
Мы разговаривали, я — посматривая на улицу, она — бросая быстрые взгляды в сад.
— Меня зовут Алекс. Раньше звали Гонец, а теперь — Хромой.
— Что с твоей ногой?
— Отбегался, — усмехнулся я.
— Больно было?
— Уже не помню. У тебя есть родные?
— Нет. Вернее, уже нет. Живу здесь какое-то время.
— Я потерял всех своих в Селкирке.
— Это на севере, кажется?
— Да, когда-то было. Сейчас там развалины.
— Разрушение?
— Да. Ты очень красивая.
Она покраснела, а я подумал, что встречал не очень много скромных девушек.
— Прости меня, пожалуйста, если я сказал что-то обидное, — сказал я.
— Ничего обидного ты не сказал.
Мы помолчали немного и потом она спросила:
— Ты живешь один?
— Нет, у меня есть семья.
В саду прозвонил колокольчик.
— Мне пора, — и я услышал грусть в ее голосе.
— Мы увидимся еще? — спросил я.
— Если хочешь.
— Сегодня?
— За два часа до заката мы будем в саду.
Она поднялась, чтобы уходить.
— Я до сих пор не знаю твое имя, — прошептал я.
Есть шепот, который громче любого крика.
— Меня зовут Рива.
И она ушла. Мое сердце ушло вместе с ней...
Я бродил по городу, но мог уйти далеко от улицы Флёр. Я выпил чаю с булочками в кафе неподалеку. Я не мог дождаться назначенного срока. Время тянулось, как веревка повешенного, уходящая в вечность. Я никогда не умел ждать и теперь мне пришлось этому учиться...
В сад она выбежала только на минутку. Мое сердце завиляло хвостом, как любящий пес.
— Башенка в конце переулка. Я только не знаю, сможешь ли ты добраться до верха.
— Я взлечу.
Она улыбнулась.
— Я сошла с ума, наверное, но мы здесь, как в тюрьме.
— Весь мир — тюрьма.
Я становился поэтом или сумасшедшим, что практически равноценно.
— После девяти, — прошептала она и я ощутил тепло ее дыхания.
— Не бойся ничего.
— Я не боюсь.
Она коснулась моих пальцев, вцепившихся в ячейки проволочной сетки. Она исчезла, а мне хотелось схватить ее и запереть в собственном сердце...
Здание приюта было старым. Первый этаж был метра в три высотой. В конце переулка к дому лепилась полуразрушенная невысокая башенка. Кладка ее была старой, если не сказать древней. Штукатурка почти вся осыпалась, на месте многих кирпичей зияли дыры. Я бегло осмотрел стену и понял, что даже со своей ногой я смогу забраться на нее.
Я вернулся домой и занялся подготовкой к штурму. Из арсенала нашего замка я выудил веревку с завязанными на ней через равные промежутки узлами. К трости я привязал кожаную петлю, чтобы освободить руки при подъеме. Коробок спичек, сверток с бутербродами перекочевали в карманы моего теплого плаща. Я был готов и меня трясло, как в лихорадке. Я не понимал себя и уже не пытался понять. Просто переход от встречи с Никишем к встрече с Ривой был равноценен падению из ада в рай. Если есть добрый полюс сумасшествия, то я уже достиг его.