Глория
Шрифт:
Чарли поднимается вверх по широкой лестнице с темными полированными перилами. Что же ждет меня там, наверху? Чтобы узнать это, я делаю первый шаг по лестнице, Потом делаю еще шаг и еще, помогая себе тростью.
В конце концов, важно сделать лишь первый шаг...
Поднявшись по лестнице, я увидел открытую дверь. В комнате горел свет. Я вошел вслед за Чарли и, как положено, остановился чуть позади него. Шторы на окнах были опущены. Два больших светильника на высоких крученых лапах, отдаленно напоминавших птичьи, освещали комнату. Комната была разделена надвое вишневого цвета бархатной занавесью. Перед нами стояло огромное мягкое кресло, накрытое красное плюшевой накидкой, на кресле грудой были навалены
Чарли молча поклонился ей.
— Всегда рада видеть тебя, Чарли, — ее голос оказался на удивление мягким и мелодичным.
— Давненько ты не навещал Мамочку.
— Дела, — коротко ответил Чарли.
— Все дела, дела, — проворчала она.
— Кто это с тобой?
Чарли обернулся и я вышел вперед.
— Это Алекс, мой помощник, Мамочка, — сказал Чарли.
— А, это тот мальчик, которому сломали ногу? — с неподдельным состраданием спросила она. — Как ты себя чувствуешь, малыш?
— Хорошо, мэм, — ответил я.
— Чарли, не загружай его работой, мальчик кажется мне чересчур бледным.
— Хорошо, Мамочка. Я привел показать тебе Алекса, он теперь один из нас.
— Хорошо, хорошо, Чарли, — сонно протянула она, — что-то я устала сегодня.
— Я не хотел утомлять тебя. Так что мы пойдем, у нас куча дел.
— С богом, — сказала Мамочка и закрыла глаза.
Мы вышли на улицу. Чарли, заметив мой растерянный вид, спросил, улыбаясь:
— Что, не то, что ты ожидал увидеть?
— Ну, скажем, я вообще не знал, что увижу, — ответил я, рассеянно почесывая в затылке.
— Она, что, серьезно больна?
Чарли пожал плечами.
— Скорее всего, она просто стара.
— А что, она... — запнулся я, не зная, как сказать.
— Ты хочешь, знать, какую роль она играет в нашей жизни? — спросил Чарли.
Я кивнул.
— Она — официальное лицо. Хозяин сам напрямую не владеет ничем. Мы получаем деньги на ее имя, на ее имя записана кое какая недвижимость. А еще в новой адвокатской конторе Гринберга лежит подписанная ей доверенность на мое имя. Я разбираюсь с делами от ее имени. Вот и все.
Весна медленно перешла в лето. Свежая сочная зелень уступила место пыльной городской траве. Ночи стали такими короткими, что их хватает только на один сон. Жизнь кипит. Все также носятся по улицам гонцы с белыми повязками на голове и руках. На одном из них болтается цепь с моим номером, так и не дождавшаяся меня. Все также почерневшие от солнца грузчики тащат на своих железных спинах тяжелые мешки и ящики. Снова тянутся по улицам вереницы телег. Снова корабли, вскинув белые крылья парусов, уходят в океан.
Я снова при деле. Правда, назвать то, что я делаю, работой не поворачивается язык. Я что-то вроде приложения к Чарли. Четыре раза в неделю он выходит в город, заходит в разные конторы, отсылает какие-то письма, получает какие-то белые конверты. Пьет кофе с торговцами за столиками уличных кафе. Разговаривает с чиновниками в башне Судьбы. Наверное, дает Закону на лапу. Для него открываются все двери и на лицах людей, встречающих его, застывает любезность с примесью какого-то непонятного страха. Он пишет цифры в своей черной записной книжке сидя за столиком в кафе. К нему подсаживаются капитаны кораблей и владельцы магазинов, бухгалтеры в ослепительно белых рубашках и докеры из порта в выцветших штанах, пузырящихся
на коленях.Чарли ведет дела.
Я сижу или стою рядом. Я молчу. Я сверлю взглядом каждого, кто подходит к нему. Я не выпускаю трость из рук. Я — тень Чарли.
Вне дома мы практически обходимся без слов. Мне достаточно его взгляда и почти незаметного жеста, чтобы понять, что ему нужно. Вне дома Чарли строг и суров, его лицо становится жестким. Когда он говорит с людьми, он может улыбаться шуткам собеседников, но в его глазах я не вижу веселья. Дома он совсем другой. Дома его отпускает. Дома ему не нужно все время следить за собой, следить за выражением лица, тщательно взвешивать каждое слово.
Вне дома я слежу за всеми, кто приближается к Чарли. Я стал недоверчив. Я стал опасаться темных переулков и скоплений людей. Я перестал доверять рукам в карманах, резким движениям, громким звукам. Уроки Арчера не прошли для меня даром. Арчер натаскал меня, а наставления Артура заставили меня относиться с подозрением ко всему.
После полудня мы возвращаемся домой. Как-то я спросил у Чарли, почему раньше он, Артур, Арчер и все остальные ходили в город преимущественно по вечерам, и он ответил мне:
— Прошли те времена, когда мы вели дела ночью, Алекс. Все серьезные люди теперь ведут дела днем.
Он улыбается, но я снова вижу какую-то непонятную горечь в его глазах. Он мрачно смотрит на меня и продолжает:
— После той войны мы неплохо поднялись, малыш. Теперь мы способны нанять людей для работы на нас. Мы отходим от обычных грабежей, хипежа и поджогов. Мы уходим от выбивания из людей денег с помощью кулаков. Теперь проще вложить деньги, чтобы получить деньги. Важно не грабить, а дать работу. Выгодно договариваться, а не бить в морду. Можно не прятаться в тень, а ходить прямо при свете. Им, — он показывает рукой в сторону Верхнего Города, — там наплевать на всё и всех. Они подсчитали всё на свете. Они понимают, что живут на острове. Все эти разрушения, стерилизация девочек, облавы, отстрелы, вся эта мясорубка, все их чистки направлены только на одно — на сохранение определенного количества населения, способного работать на них. Они никогда не закручивают гайки до конца, они прекрасно понимают, что живут на острове. Они понимают, что в случае всеобщего бунта им несдобровать. Они прекрасно знают границу терпения. Они знают, до какой степени можно давить на человека, а когда надо стравить пар.
— Кто «они»? — спросил я.
Чарли никогда не говорил так со мной. Я плохо понимал, о чем он говорит. Я растерялся.
— Те, кто управляют нами.
— Короли?
Чарли досадно поморщился.
— Королей в том смысле, как ты думаешь о них, больше нет. Они отгородились от нас стеной и смотрят на нас сверху. Мы даем им все, а они способны сделать с нами все. Они могут отнять нашу жизнь, а могут оставить. Они играют нами, как куклами. Раз — и сожгли целый район, — Чарли сделал сметающее движение рукой, — два — и их солдаты сжигают людей. Раз — и наших домов больше нет. Раз — и пепел вместо земли. Раз — и ты мертв. А знаешь, почему? — он с какой-то непонятной яростью посмотрел на меня.
— Нет, — растерянно ответил я.
— Потому, что таких, как ты и я, стало слишком много. Потому, что такие, как ты и я, хотят есть, а работы на всех не хватает. Потому что мы живем на острове, малыш. Не понимаешь? — он с печальным сожалением посмотрел на меня.
Наверное, на моем лице отразилось все то напряжение, с каким мой недоразвитый мозг пытался разобраться со всем происходящим. Чарли улыбнулся впервые за несколько недель, улыбнулся по-настоящему.
— Извини, Алекс. Просто меня занесло. Так бывает, когда думаешь об одном и том же долго, слишком долго. И думаешь о не очень приятных вещах. Вернее, о совсем неприятных. Вернее, об отвратительных, мерзких вещах.