Чтение онлайн

– Ага, заметила! Так не должно быть, это тоже научно невозможно. Если на месте наших исследований будет так же – возьму образцы, изучу и выясним, в чём дело. Науке такое явление доселе неизвестно. Геологические породы… не обладают никакими испарениями или полями, способными повлиять на органическую жизнь?

– Нет, Аня, не обладают. Это точно. Абсолютно. Ни одни из известных на Земле и теоретически с преогромнейшей долей вероятности – космические породы, инородные земным, тоже не обладают. Это значит, что даже в случае того, что лет 150–200 назад здесь упал метеорит, а люди об этом так и не узнали, – жизнь все равно должна быть. Случившееся по вине пород невозможно. Но я тоже проведу необходимые исследования, на всякий случай, хотя породы могут служить причиной «обезжизнивания», наверное, лишь в зазеркалье.

– В таком случае у меня своя теория на этот счет, тоже слабая, но отличная от вашей, Ким.

Предположим, что такое лишь на одном участке леса, как вы и говорили, – на узкой приграничной полосе, обрамляющей опушку. В годы Великой Отечественной войны сюда пробились некоторые части квантунской армии, распылили на границе леса что-то вроде химического оружия – тайной разработки японских империалистических ученых-химиков, скорее всего, весьма несовершенной, но достаточно точной, позволяющей открыто заявлять: «Смерть от химического заражения ждет вас именно через 12 шагов по опушке, не через 11». После 1941 года японскую армию ждал регресс, как и всю их военную науку, она была просто очень несовершенной. Гитлеровская Германия никогда не поделилась бы с ними своими военными тайнами и научными секретами, если у нее они были. Японский научный взлет к высотам знания начался уже после войны, после ее капитуляции, после 1945 года. Таким образом, оружие если и могло явиться источником смерти, то сейчас им уже не является, но некоторые соединения в почве, вообще в биополе остались – они и убивают до сих пор мелкую живность: ящерок там различных, насекомых, маленьких птиц. Вот их там и не видно, и даже не слышно. Крупные животные сторонятся этого места из-за генетической памяти, помнят, что 35–40 лет назад здесь было опасно. А люди привыкли попросту, человеческий организм упрямо и последовательно приспосабливается к чужеродным средам незаметно для самого себя. Возможно, несколько местных в годы войны здесь умерло. Но никто так и не догадался отчего – химическое заражение ведет себя коварно, часто не дает себя обнаружить. А Советская власть после победы всё узнала, подробно и тайно изучила, поняла, что для жизни людей опасности, в принципе, нет – сажать в лесу съестное никто не будет, да и не вырастет ничего. И засекретила свою находку. Ну, я утрирую. А нам туда нельзя заходить, потому что в нашей одежде, которая не похожа ни на одну другую и является первой и уникальнейшей в мире, имеются химические соединения, которые не должны вступать в реакцию с остающимися парами от этого оружия. В противном случае нахождение в этой полоске леса грозит нам потерей невероятно дорогого снаряжения и, возможно, нашего здоровья и жизней.

– Необычайно интересная история, Аня! У вас значительно интереснее, чем у меня.

– Да ладно, я ее придумала в то время, когда слушала вашу, без нее не появилось бы моей. А вы не думаете, Ким, что наша экспедиция вполне может быть даже интереснее, чем мы ожидаем и чем ожидает наше руководство. Конечно, и мы, и они готовы ко всему, но всё-таки.

– Это вполне может быть… В особенности, если учесть то, что мы здесь в эти месяцы должны вовсе ничего не делать. А на самом же деле все, думаю, что и вправду все, переживаем то, что никогда прежде не переживали, открывая всё новое и новое с каждым мигом – море новых знаний, впечатлений, предметов для размышлений, воспоминаний и чувств.

– И правда! Иной раз мы заново обретаем реальность на краткий миг, в наших мечтах и воображении, из которого к нам приходит нечто чудесное. Например, в боязни темноты. С самого детства, засыпая на одном боку в детской комнате, мы привыкаем к ощущениям от этого нахождения в пространстве. А когда вырастаем и комната становится уже не детской, а просто нашей комнатой, стоит нам только попробовать заснуть на другом, как вновь приходят ощущения из детства, которые на самом же деле всегда были с нами. Темнота начинает обретать очертания всех цветов радужного спектра на фоне ночной тьмы. Черное очень быстро становится темно-синим, золотым или бордовым. В наш взор из воображения приходят образы чудовищ или страшных предметов – столбов, выросших прямо из пола, и других. Так что при каждом отдаленном шорохе хочется быстро-быстро зажечь лампу. И так страшно на несколько мгновений, но одновременно и чудесно. Бывают и миражи, дарящие радость и счастье, а не только страх, взращивающий в нас боязнь. Это всегда обман наших органов чувств, всегда некоторый мираж, возникающий от их союза с воображением. Но интуитивно кажется, что, прибыв на место исследований, мы все обретем мираж, который предстанет для нас реальностью.

– Это точно, – улыбнулся Ким.

Солнце уже близилось к закату в своем каждодневном небесном пути, когда подгоняемые его лучами молодые люди вернулись в лагерь, не заметив, как пролетел день их прогулки, обрамленный беседою.

Время

в лагере принялось течь без меры медленно с момента этой прогулки Кима и Ани… Оно тянулась монотонно настолько, что молодые ученые уже и не понимали достаточно четко, когда закончится день и ночь вступит в свои права. И действительно, с начала мая время словно предстало в своем настоящем обличии – одушевленным. Оно будто жаждало показать ребятам, что является истинным повелителем и властелином здешних мест. И выбрало роль оперного божества, силою своей мудрой мысли возжелавшего исполнить для исследователей могущественное интермеццо – период уютной тишины между их высадкой здесь и предстоящими великими открытиями.

Правда, спустя несколько дней после того, как все в лагере заметили задержку во времени, всё оказалось несколько прозаичнее – оно и в самом деле текло гораздо и гораздо медленнее, чем должно течь. Первым это заметил Карл, географ, поколдовал над настройками своих наручных часов, чтобы убедиться, и не преминул тут же сообщить об этом явлении остальным. К интересному маленькому исследованию подключились и другие ученые. Ребята распаковали датчики, позволяющие сравнивать время в отдельном месте с точным географическим. Их не воспрещалось ввести в действие сразу, так как они не являлись первостепенными для грядущих исследований. Но в то же время всё равно даже эти инструменты, хоть и самые простые, выглядели как произведения инженерного искусства.

Более всего датчики напоминали изящные и прекрасные метрономы, примерно с человеческий локоть в высоту. Вне всякого сомнения каждый из них можно было спутать с настоящим метрономом, если поставить в аудитории рядом датчик и музыкальный прибор. Анна тут же заметила: «А мне знакомы похожие вещи! У дедушки два таких было. У нас в Ленинграде во время блокады в квартире было сравнительно тепло, и, как рассказывал мой дедушка, ему поручили взять на сохранение ценные метрономы из консерватории. А в те годы еще и радиовещание не велось. И по радио звучали голоса метрономов: быстрый темп – воздушная тревога, медленный – значит отбой. И у нас в семье всегда в такт с радиоприемником они звучали. Это чтобы соседи на всякий случай слышали – наш дом был слишком далеко от уличных рупоров».

– Да, действительно, коллеги, приборы схожи с метрономами по форме, – заметил, улыбаясь, Карл, – но на самом же деле они являются чрезвычайно высокотехнологичными, прекрасными хронометрическими приборами. Необходимо всего лишь взять их в обе руки перед собой, чтобы они начали свою работу. Потом ничего делать не нужно – датчики всё сделают сами, а нужно лишь нам всем пройти с ними некоторое расстояние от лагеря, чтобы установить границы временной аномалии, готовы?

Ученые хором согласились. Ким в числе прочих, взяв на руки эту чудесную вещь, тут же отметил, что, хоть они и сделаны из красного дерева и имеют весьма громоздкий вид, на самом же деле весьма легки. Их вес, по всей видимости, составляла лишь малая тяжесть лакированного дерева. На корпусе датчиков не было привычной надписи в формате «ГОСТ». Что удивительно, не было вообще никакой надписи. На них лишь были тщательно выточены загадочные знаки, наподобие тех, что находились на корпусе шприцев, возвращающих жизнь, но немножечко другие, отличные от тех.

– Когда датчики завершат исследование времени, – продолжил Карл, – все вы увидите на них такие ярко-красные тоненькие ободки… В общем, проще самим попробовать, чем рассказать.

Далеко расходиться ребятам не потребовалось. Когда все отошли от границ лагеря на расстояние примерно в два с половиной метра, по боковинам вокруг датчиков, на первый взгляд состоящих полностью из красного дерева, прошли сияющие алые нити.

Когда же исследователи подошли к центру лагеря, Карл заключил:

– Ну вот, видите – всё сразу стало ясно. Конечно, можно подсоединить датчики к вычислительной машине для подробного анализа, но это не обязательно. Итак, видно, что уже в 2,5 метрах от нашего лагеря время течет как обычно.

– Но если это так, то мы должны видеть там ночи, когда у нас идут дни, – возразил Ярослав. – Чувство такое, что оно везде идет так, как у нас.

– С тех пор, как это началось, никто из нас не ходил на прогулки. Никто не преодолевал это расстояние. А зрительно, да, вы правы, Ярослав. Почему-то там время идет так, как обычно, но ничего не происходит.

– Может быть, кому-то из нас попробовать пройтись туда часов через пять, самим убедиться! Вдруг всё дело в зрительном обмане и там будет тьма, когда у нас купол из дневного света!

– Попробовать можно, – согласился с Ярославом Карл. – Но, правда, интуитивно я не думаю, что будет какой-то зрительный эффект. Не знаю… Очень сложно сказать. Жаль, что датчики не скажут причины происходящего. Эту временную аномалию необходимо изучить.

– Такое вообще где-нибудь случается? – спросил Ким.