Досье «72»
Шрифт:
Эта мера, которую правительство было обязано представить на рассмотрение президенту республики, не давала ему спать ночами. Он мог признаться в том, что если бы на заре своей политической карьеры он знал, что станет когда-нибудь премьер-министром и ему придется претворять в жизнь такой проект, он бы отказался от будущей карьеры. Но надо правильно все понимать: да, правительство предложило его. Но вопреки своей воле. Правительство подхватило идею, высказанную депутатом от оппозиции, потому что под ее отвратительной оболочкой скрывались экономические реалии, увы, но перемены необходимы для страны. Никто, он повторял, никто из большинства или из оппозиции не смог предложить достойного альтернативного решения. Никто! Франция, некогда бывшая факелом для всего мира, погружалась
С болью в душе — но состояние души отступает перед величием нации — правительство поддержало это предложение. Главное, не надо было забывать положительные стороны этой меры: сэкономленные таким образом средства пойдут главным образом на создание новых рабочих мест. Более молодая, более динамичная Франция, где будет упрощена процедура создания новых предприятий, где пенсионеры, находящиеся в расцвете сил, смогут полнее воспользоваться заслуженным отдыхом, такая Франция вновь станет образцом для всего мира, чем она и была всегда. В заключение Гарсен сделал продолжительную паузу, устремив свой взгляд в глаза телезрителей, у которых от переживаний сжалось горло. А потом взволнованным голосом произнес слова, они запечатлелись в памяти тех, чей возраст был менее семидесяти двух лет:
— Дорогие соотечественники, мне недавно исполнился семьдесят один год. Пока будет разработана применительная практика этой меры, за которую я выступаю, я приближусь к роковому возрасту. Будьте уверены в том, что на это последнее свидание я отправлюсь с убеждением, что служу своей стране, что обеспечиваю ее будущее, что принимаю участие в ее обновлении. Я с легким сердцем отдаю мою жизнь моему народу. Благодарю вас за доверие, я тоже верю в вас. Да здравствует республика, да здравствует Франция!
Вот это человек! Нет, но какой человек! Газета «Фигаро» на следующее утро задала вопрос: был ли когда-нибудь во главе Франции патриот такой закалки? Да, этот человек не из тех политиков, которые творят подвиги на трибунах, а не на полях сражений! Он не из тех, кто призывает брать оружие и идти воевать! Этот поступок Гарсена заставляет нас вспомнить самые прекрасные страницы истории Франции. Проявляя столько величия в самопожертвовании, столько веры в родину, Гарсен становился достойным сыном достославной Жанны д’Арк. Значит, не все прогнило во французском королевстве.
Бой меняет состояние души. За исключением нескольких ворчунов из левых, в частности из движения «зеленых», для которых патриотизм не являлся основной ценностью и в чьих рядах выступление депутата Готе вызвало землетрясение, слегка смягченное его изгнанием из рядов движения, — никто больше не смел открыто выступать против референдума. Как, в то время, когда премьер-министр согласен незамедлительно пожертвовать своей жизнью — а ведь жизнь у премьер-министра очень приятная — ради своей страны, вы, кому оставалось жить целых двадцать пять лет, отказываетесь положить свой камень в здание страны?
Нет. Вскоре, как это и предсказал Бертоно, страна озаботилась прямыми последствиями внедрения проекта «Семьдесят два». После периода стонов и проклятий настал период переговоров. Захлестнув страницы газет своими дрожащими от волнения речами, штатные болтуны, философы и остальные политики поменяли стратегию. Они начали вести тайные переговоры с правительством в надежде получить свой кусок пирога. О, только не надо об этом плохо думать! Депутаты заранее отметали всякую личную заинтересованность: они начали переговоры не ради своих личных интересов, не для того, чтобы добиться для себя исключения из общего правила, а для того, чтобы защитить дело, которое им казалось справедливым. Как бы там ни было, на втором месяце подготовки к референдуму вся Франция в лице делегаций своих представителей прошла через кабинет премьер-министра.
Быстрее всего на все это отреагировало духовенство. Кардинал Куайно, сопровождаемый епископом Пуатье, предъявил свои требования:
— Если вы претворите свои угрозы в жизнь, господин премьер-министр, вы уничтожите
всю католическую апостольскую римскую церковь! Во Франции, которая является ее старшей дочерью! Я первый сожалею о том, что наше население не из самых молодых. Стоит взглянуть, кого затронет ваше решение: кардиналы, архиепископы, епископы — это 93 %, священники — 70 %, монахи — 85 %. Вдобавок осложнение отношений с семинариями, вам не надо об этом напоминать. Не будет больше религии, не будет морали, той христианской морали, которая — хотят того люди или нет, верующие они или атеисты — начиная со времен Карла Великого цементировала Францию. Поэтому я призываю вас исполнить ваш долг. Нет правил без исключений: спасите жизни духовенству, это в интересах христианства и нашей любимой родины.Вопрос действительно стоил того, чтобы его рассмотреть. Гарсен поблагодарил кардинала и заверил, что его ходатайство будет рассмотрено благожелательно. С той же благожелательностью он пообещал рассмотреть ходатайства, которые подали ему представители крестьянства, фармацевтов, работников учебных заведений всех уровней, железнодорожников, водителей большегрузных автомобилей, пригрозивших заблокировать дороги, профессиональных футболистов, военных, коммивояжеров, банкиров, метеорологов, журналистов, сантехников, булочников, социальных работников, публицистов, режиссеров-постановщиков, кинологов, сотрудников домов престарелых…
Самым интересным моментом этих переговоров было появление трех членов Французской академии. Облачившись в парадную форму, придерживая левой рукой шпагу, они с отрешенным видом прошли сквозь толпу журналистов газет правого толка. Кузен Макс, которому Бофор рассказал об этих переговорах, сообщил мне, что они всех разочаровали. Министр внутренних дел, ему Гарсен в тот день временно передал бразды правления, ожидал разговоров на возвышенные темы: о человеческой жизни и небытии, о том, что литература выше смерти, а вместо этого разговор шел только о Викторе Гюго. Гюго был образцом того, что годы только возвеличивают писателя, в восемьдесят с лишним лет из-под его пера все еще выходили шедевры. Возможно, самые совершенные.
— Так вот, господин министр, мне семьдесят четыре года, и я считаю, что только начинаю наконец овладевать в совершенстве французским языком. Я чувствую, что в моем творчестве наступает переломный момент, поскольку…
— А я сейчас работаю над пьесой для театра, — прервал его более молодой коллега семидесяти двух лет, — мне нужно еще четыре года, чтобы ее закончить. Подчеркиваю, что намерен написать еще и продолжение, что-то вроде второй части. Знаете, Годель в свои восемьдесят четыре года говорил, что…
— Могу ли я проинформировать господина министра, что готов оказать любую услугу, если это необходимо для того, чтобы завоевать ваше доверие? Правительство приступает к проведению мероприятия, чей размах, смелость, потрясающая острота нуждаются в хорошем пере. Если вам нужен певец, поэт, который сможет положить на музыку столь… гм, трагические решения, вы можете, господин министр, рассчитывать на меня!
Норбер Жамо, глава академии, проявил себя хорошим игроком. Он ничего не написал с восьмидесятилетнего возраста, но этот симпатичный старик, которого очень ценили телевизионщики за его жизнелюбие и высокую образованность, с удовольствием был готов надеть на себя ошейник. Людовик XIV оказывал поддержку творческим личностям, и никогда в истории Франции не было более процветающего периода. Правительству Гарсена предоставлялся уникальный шанс вызвать творческий подъем писателей. При условии, что им дадут возможность дозреть. Да и потом, поскольку мы можем говорить открыто, господину министру наверняка известно, что в подавляющем большинстве члены академии голосовали как надо, это должно помочь достижению взаимопонимания. В конце концов, они ведь просили не бог весть что — сорок академиков, это так мало, всего лишь Французская академия, вот и все, — речь не идет о лауреатах Гонкуровской премии и о прочих известных писателях. Равно как и о сотрудниках всяких институтов. Они и сами достаточно взрослые, чтобы самим во всем разобраться. Нет, только академиков!