Чтение онлайн

В мой предпоследний год в Хогвартсе один из малышей–второкурсников нашего Слизерина начал, если можно так выразиться, ухаживать за мной. Он был забавным и милым, меня тронули его преданность и любовь. Можно сказать, что мы подружились с этим ребенком.

В тот год мой будущий муж как раз завершал обучение в школе. Он тогда был поглощен новыми идеями: Белла недавно вышла замуж, и Родольфус привел её к твоему отцу. Вдохновленная, она летом очень повлияла на моего будущего супруга. В свой последний год в Хогвартсе он уже сделал окончательный выбор и вместе с лучшим другом Волденом массово пропагандировал культ твоего отца. После школы они оба, да еще два пятикурсника, Мальсибер и Уилкис, официально вступили в ряды Пожирателей Смерти.

Тем летом и на моей руке появилась змея. — Нарцисса провела ладонью по левому предплечью. — Слушала, не

более. Слушала речи Темного Лорда, мне было интересно. Он общался с нами, детьми, на равных; он говорил важные, разумные вещи. Учил нас тому, что не преподавалось в Хогвартсе.

Я знала уже массу проклятий, но применяла их только на животных. И чувствовала себя выше других. Тешила свое самолюбие, темная леди Слизерина…

Она помолчала, задумчиво глядя вдаль, а затем продолжила:

— Промчался последний школьный год, а зимой я отправилась в свой вояж. Так было принято — хорошие девочки из благородных семей несколько лет после окончания школы путешествуют, а возвратившись, выходят замуж. И растят идеальных детей. — Нарцисса вздохнула. — Я вернулась через два года. И в начале лета обнаружила в кругу Темного Лорда того самого мальчика, который ухаживал за мной в школе. Он сам, еще такой юный, на пару с однокурсником просил через старших товарищей об этой великой милости. Кажется, Мальсибер ходатайствовал за них — и высочайшая честь была оказана. Твой отец в то время не чурался даже малолетними подданными, полагая, что за ними будущее и чувствуя, к тому же, приближение открытой войны.

Мой друг подрос и осмелел. У него появился шарм, что-то такое… Загадочное и интригующее. Он был очень талантливым. Тем летом мы сблизились опять. Сблизились слишком сильно. Ему было семнадцать, мне — двадцать один. Но я начала встречаться с ним. Тайно — он был мне не пара, да и судьба моя давно определилась. Но мне было интересно с ним.

Потом лето кончилось, и он уехал в Хогвартс. А спустя какое-то время я поняла, что жду ребенка. — Она выдержала паузу, задумчиво глядя вдаль. — Это был конец, Кадмина. Для меня тогда это было равносильно выпитому залпом бокалу яда.

Я написала ему. Нужно отдать должное моему любовнику — он умел принимать решения. Договорился с Дамблдором о временном возвращении домой, якобы из-за захворавшей матери, нашел какой-то домишко… Я потребовала у родителей отдыха и уехала, трансгрессировав к нему, как только перестала видеть провожающих меня близких. Мы решили, что для моей безопасности надо родить ребенка. И я родила. На седьмом месяце родила дочь. Маленькую и беззащитную. Ты можешь назвать меня монстром, Кадмина, но я видела в ней только палача моей судьбы. — Гермиона почувствовала улыбку Нарциссы. — Он должен был убить её сам, но этого не понадобилось. Я справилась и так. Я ненавидела это создание — оно заставило меня бояться, страдать, прятаться. Я убила её сама, Кадмина, и получила от этого удовольствие. Когда Северус увидел это, он начал меня бояться. И уважать, как никогда прежде.

— Северус?!

— Моя первая любовь, Кадмина, — усмехнулась миссис Малфой. — Отец моей первой жертвы. И хороший друг семьи в настоящее время. Очень скоро я вышла замуж за Люциуса, но ещё несколько лет не могла забеременеть. А потом небо подарило мне сына. Драко — мое дитя. Самое дорогое, что у меня есть. Но память о моей первой жертве осталась навсегда. Не о дочери — о первой жертве, Кадмина.

— Это…

— Ужасно?

— Нет… Это… Я не знаю.

— И я не знаю. Но одно я знаю наверняка — первая жертва должна быть особенной.

— И кого же вы видите в этой роли для меня? — дрогнувшим голосом спросила Гермиона, перед взором которой снова предстало окровавленное лицо Амбридж.

— Не знаю, — ответила Нарцисса. — Это не мой выбор и даже не выбор твоих родителей. Этот выбор должны сделать Богини Судьбы — только им ведома истина.

* * *

— Ты понимаешь меня теперь, правда, Кадмина? — взволнованно спросила Белла, сжимая руки дочери в своих холодных ладонях. — Это такое острое чувство — власть.

— Я не убивала её, — робко прервала Гермиона. Ее одолевало жалящее чувство раскаяния.

— Знаю. Это сделала Цисси. Всё верно. Но ты почувствовала вкус крови. Он ведь взволновал тебя, да? Не стесняйся своих чувств, Кадмина!

— Я… Я не могу понять, что на меня нашло! Будто наваждение какое-то. Я… Я, кажется, получала удовольствие, когда мучила её, — с отвращением к самой себе прошептала Гермиона.

— Просто не могло быть иначе! — победоносно

откинула волосы её мать, вставая и подходя к окну. — Есть в этом что-то чарующее, завораживающее… Ощущение силы и власти пьянит, дурманит разум. Его хочется испытывать вновь и вновь. А ещё есть доля щекочущего нервы страха. Будто ходишь по лезвию ножа или стоишь у края пропасти. — Голос Беллы, чувственный и уверенный, почти гипнотизировал Гермиону. Сейчас казалось, что это кто-то другой, а вовсе не она сама издевался в подземельях над Долорес Амбридж ещё несколько часов назад. — Это красивый страх, — продолжала Беллатриса. — Не трусость, но страх ради самого страха. Хочется большего. Всё большего, — тише добавила она. — Никогда не нужно бояться глаз, Кадмина. Сначала они пугают. Останавливают. От них хочется бежать на край света. Куда угодно. И ты готова сделать всё, только бы не видеть эти глаза — даже вырвать их прочь своими же руками. Но это игра. Избегая смотреть в глаза, ты теряешь главное. Не в том, что можно получить от поверженного, смысл подобной власти. Если шантажист прячется по закоулкам, дрожа от страха, если убийца покрывается холодным потом ужаса — это смешно. Это жалко. Бессмысленно и даже жестоко. Обрекать кого-то на муки и смерть ради того, чтобы самому пройти через все круги ада? Тот, кто боится глаз жертвы — жалок. Mis'erable [9] . Именно в глазах красота и смысл de toute cette petite guerre [10] . Не отрывайся от глаз своих жертв. Опасайся даже моргнуть. Лови каждую каплю. Именно в их взглядах se trouve la source du pur d'elice sensuel [11] . Их нужно собирать в коллекцию.

Белла говорила странным голосом. В нем смешались мечтательность и сила, страсть и убеждение, предвкушение и воспоминания. Это была не маниакальность убийцы, но хладнокровный азарт гурмана, истинного ценителя. Так говорят о дорогом, изысканном вине. Так умудренный опытом коллекционер описывает свои сокровища. Так воспевают произведения искусства, каждую грань красоты, каждый мазок, всякую деталь — легкую, тонкую, незаметную со стороны, недоступную простым смертным. Но затмевающую в глазах знатока всё вопиющее, напускное и поверхностное. Заставляющую дрожать от наслаждения, когда постигаешь её. Снова и снова любоваться одной ею. Когда даже не можешь передать словами всю глубину смысла, всю симфонию значений этой тончайшей черты. Черты, порой, доступной только тебе…

Гермиона слушала, словно в дурмане. Перед глазами вставали воспоминания: искаженное болью лицо старой женщины, её собственная занесенная палочка, невообразимый, нахлынувший, словно цунами, гнев…

Она своими руками истязала человека. Только из-за нее теперь этого человека нет. Кем бы ни была Амбридж, какое право она, Гермиона, имела судить её? Чем она лучше теперь? И откуда взялось это страшное упоение чужой болью? Ужасно…

А ведь она действительно упивалась страданиями несчастной. И не боялась её глаз… Даже Беллатриса Лестрейндж поначалу хотела бежать без оглядки от глаз своих жертв, а она, Гермиона, спокойно смотрела в эти расширенные пыткой зеницы… И пусть сейчас одно воспоминание о них вселяло ужас, но тогда, тогда, когда ещё можно было остановиться, — не она ли раз за разом снова поднимала палочку и шептала проклятья? Не она ли всасывала каждую каплю чужой боли, смаковала каждую судорогу, пробивавшую тело обреченной жертвы?

Значит и она — такое же чудовище, как её родители? И она может так же хладнокровно играть чужими жизнями? То, что казалось раньше непреодолимым, невозможным для человека — оказалось так легко, так просто совершить. Будто сама природа подтолкнула её на это зверство.

И не сожгла ли Гермиона этой расправой последний ветхий мост назад?

Но если так — почему же так мерзко, так пусто и темно на душе? Почему перед глазами неотвязно стоит искаженная мукой гримаса обреченной? И эти глаза — преисполненные болью омуты, первые в её коллекции…