До встречи в раю
Шрифт:
– Что-то не так?
– поторопилась спросить Ольга.
– Я подумал: выгонишь ли ты меня, если я прямо сейчас стану читать новые стихи, посвященные тебе?
– Ах, вот что тебя занимает! Мне начинает казаться, что ты больше любишь свои стихи обо мне, чем, скажем, саму меня.
– Это неправда!
– воскликнул Костя. Не может причина быть главнее следствия.
– Я твоя причина?
– Да! Причина тоски и... всего остального.
Он выкатил из газеты бутылку немыслимого портвейна, смущенно сказав, что ничего другого достать не смог, но в следующий раз они обязательно будут пить шампанское. И Ольге захотелось ответить, что следующего раза не будет, но все же сдержалась, опять-таки по причине, указанной
– Я хочу выпить за твое счастье,- сказал он.
– Почему именно за мое?
– тут же спросила она.
– Ну не за наше же!
– усмехнулся Костя. В последнее время, когда вижу тебя, у меня сердце сжимается, поверь мне. Я вижу, что идет женщина, молодая и красивая, но глубоко несчастная. Она чувствует, как уходит, будто сухой песок, ее жизнь, уходит скучно, бездарно и безвозвратно, и она ничего не может с этим поделать. Эта женщина находится в замкнутом круге, она пленница жизни, обстоятельств, войны. Но не все, кто видит ее, понимают трагедию этой умной и красивой женщины, которой просто не посчастливилось родиться в другом месте, может, в другое время... Одинокая женщина вдвойне одинока, несчастная женщина вдвойне несчастна, потому что никакие чувства не сравнимы с чувствами женщины, загнанной в тупик... И поэтому, милая Оленька, когда я вижу, как ты страдаешь и иногда не по своей прихоти делаешь и мне больно, без злорадства, конечно, скорей от отчаяния, нервных срывов, я никогда не сержусь... Так вот почему я хочу выпить за твое счастье...
Он запнулся. Ольга слушала молча, не перебивая, смотрела куда-то в сторону, может, сдерживала себя, может, тоскливо соглашалась. Последнее время ей так часто бередили душу, что она уже начинала свыкаться с этим. Костя говорил тихо, грустно, даже уныло; Ольга подперла ладонью щеку, незаметно закусила губу: "Когда же он наконец замолчит?" Но останавливать его не решалась. Никто не говорил с ней так проникновенно, никто еще не смог так чутко понять ее страдающую душу.
– Если ты будешь счастлива с ним, и мне будет хорошо. Поверь. За твое счастье!
– закончил он.
– Врешь ты все!
– улыбнулась она, и глаза ее вдруг просияли. Ты будешь радоваться, если я выйду за него замуж?
Костя пожал плечами - верный признак того, что в самом деле соврал.
– Давай лучше выпьем за нас!
– предложила Ольга.
– За дружбу, что ли?
– кисло уточнил Костя.
– А что, с женщиной грешно уже дружить?
– Давай!
И он коротко стукнул о ее чашку своей, махом выпил, выдохнул. Ольга немного отпила и поставила на стол.
– Ну а теперь ты почитаешь свои новые стихи про меня!
– распорядилась она.
– Самое страшное для поэта - повиноваться.
Он коснулся ее волос, желтых, как свет солнца. Ольга не воспротивилась: пусть ему будет приятно.
В дверь громко постучали. Послышался голос командира:
– Ольга, ты слышишь меня? Открой! Я же знаю, что ты здесь.
– Не трепещи,- тихо сказала она Косте.
– Мне как-то все равно,- прошептал он, но на всякий случай встал.
– Служебное время закончилось!
– громко произнесла Ольга. Что вы хотите?
– Хочу показать, как чисто вымыли пол в коридоре.
– Спасибо, я видела.
– Открывай.
– Не имеете права!
– решительно отозвалась Ольга.
– Имею! Во-первых, ты моя невеста. А во-вторых, ты находишься в служебном помещении.
– Мне уйти на городскую квартиру, товарищ
подполковник?– Сиди, черт с тобой. И передай своему кавалеру, что я ему ноги выдерну.
Костя обмер, покосился на окно, но на нем была прочная решетка. "Влип",- подумал он. А Ольга взяла и открыла дверь. Зря она это сделала. Евгений Иванович, конечно, ног у Кости не стал вырывать, но насупился так, что на лбу прорезалось с полдюжины морщин.
– А, вот кто у нас тут... Военврач Синицын Костя. Собственной персоной... Отбиваешь у командира женщину?
– сурово вопросил он.
Костя замер в позе "вольно". Чертовски дурацкая ситуация получилась. И зачем Ольге нужно было открывать дверь? Столкнуть двух мужиков...
– Я, пожалуй, пойду,- пробормотал он, но Ольга воспротивилась:
– Не уходи!
– Демонстрируешь характер с прицелом на будущее?
– смело спросил Костя.
Командиру фраза понравилась. Он шагнул в комнату.
– Ну что, хозяйка, не выгонишь?
– Присаживайтесь, товарищ подполковник. Это же служебное помещение. Как я могу запретить?
– холодно ответила Ольга.
Командир сел за стол, стул под ним жалобно скрипнул.
– Вот невестушка у меня... Характер - кремень. Обломает, чувствую, как солдата-первогодка. Как ты думаешь, Костя, у кого характер должен быть крепче: у мужчины или у женщины? Не знаешь? И я тоже не знаю. Хотя на примере Ольги скажу, что совсем неплохо, если женщина неприступная, как скала. А ты лезешь, рискуя каждое мгновение сорваться и свернуть шею. Но зато когда доберешься...
Ольга поставила перед Лаврентьевым стакан, но он отказался:
– Нет, пить не буду. Я уж лучше чайку.
– Чая нет,- печально произнесла Ольга. Она уже пожалела, что открыла дверь.
– Это не проблема. Евгений Иванович снял телефонную трубку. Не "чего хочешь", а представляться надо установленным позывным. Вот тебе и "ой"!н сурово отчитал он телефонистку. Дай столовую!.. Марь Сергеевна, организуй нам чайку! Да, в штаб...
Повисла долгая тишина. Костя теребил клочок газеты, Ольга смотрела куда-то в сторону. Лаврентьев взглянул на них, покачал головой, неторопливо поднялся.
– Ладно, не буду ждать. Недосуг...
Ольга с Костей вскочили, проводили командира взглядом. А тут и Марья Сергеевна с чаем пришла, водрузила на стол, сладко приговаривая:
– Вот, специальной, командирской заварки... А сам-то придет?
– Придет-придет,- ответила Ольга. Спасибо вам, Марья Сергеевна.
Женщина ушла, Костя тоже поднялся: "Пойду".
– А как же чай?
– растерянно спросила Ольга.
– Спасибо, не хочется,- тихо ответил он и ушел.
На столе остались чайник с никому не нужным чаем и две бутылки. Ольга провернула ключ в замке, выключила свет, бросилась на диван и, зарывшись лицом в подушку, расплакалась. Весь мир казался ей ничтожным, скупым, отвратительным и жестоким. Не было в нем для нее места; опустошенное сердце и душа, выстуженная сквозняком-ветром, страдали не так от одиночества, как от обиды. На кого или за что - понимать не хотела. "Дура я, дура",- повторяла она, вздрагивая от рыданий, кусала уголок подушки, чтобы заглушить всхлипы; и слезы ручьями лились, а черствая, сухая наволочка набухала, становясь мягкой и теплой...
Уж сколько девичьих слез вобрал в себя этот податливый перьевой мешочек, сколько тайн узнал от недолюбивших, недострадавших, недогулявших! Душевное, прямо скажем, изобретение...
Костя, нахохлившись, пытался уснуть, но, поворочавшись на постели, включил свет, достал бумагу и стал писать стихи. Однако мир не узнал их: все написанное Костя через час разорвал на мелкие кусочки.
А командир отправился проверять посты. Ему было не до стихов и не до подушки. Печальная необходимость его жизни заключалась в том, чтобы сохранить в это смутное время бесправия своих людей и вожделенные для безумных масс горы оружия...