Человек и глобус
Шрифт:
Т р у м э н. И все же двадцатому веку суждено жить под знаком американской деловитости.
З а т е м н е н и е.
ЭПИЗОД ПЯТНАДЦАТЫЙ
Октябрь 1946 года. Комната в деревенской избе, та, что иногда называется чистой половиной. Дверь в кухню. Два запотевших окна, побеленные стены. Кровать, стол, несколько стульев. На столе слабый язычок пламени от семилинейной керосиновой лампы без стекла.
Б а р м и н сидит на табуретке возле стенки русской
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а, хозяйка избы, заглянув на минутку, чтоб узнать, как себя чувствует неожиданный гость, так и осталась стоять у дверей, поддавшись неудержимой тяге поговорить с приезжим человеком.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Вы садитесь поближе к печке, поближе. Утром до работы топлю. Поди, уж совсем остыла.
Б а р м и н. Нет, еще теплая. Вы не беспокойтесь, мне хорошо.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Не нагрянь гости, мы бы уж больше сегодня не топили. Так бы и спали.
Б а р м и н. Вы, пожалуйста, не хлопочите.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Велики хлопоты — еще раз истопить печку. Чайник вскипячу, картошки наварю. Уж чем богаты… Других угощений нет.
Б а р м и н. Пожалуйста, не беспокойтесь. У нас с собой припас имеется.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Теперь все, кто из города в деревню едут, припас с собой берут. Не так, как прежде. (После паузы.) В нашей степи, да еще в непогодь, заблудиться совсем просто. Свои, местные, случается, блукают, а чужие и подавно. Степь во все стороны одинакова. Деревенские огоньки теперь издали не увидишь, да и кто нынче вечерами с огнем сидит? Случается, бежишь в потемках из конторы, даже жутковато бывает. Стоят черные дома, словно вся деревня повымерла. Почему стекла перестали продавать?
Б а р м и н. Не знаю.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Оборонялись ими, что ли, да все побили? Ни за какие деньги купить нельзя. В конторе в закрытом шкафу председатель два стеклышка бережет. Если расщедрится — даст, тогда посветлее будет.
Б а р м и н. Ничего, и так ладно. Нам бисером не вышивать.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. И верно.
Б а р м и н. А как с хлебом?
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Пока сеем да убираем, тогда только хлеб и видим. Глазами. Картошка выручает. Вот и нынче весь урожай государству отвезли. Теперь для себя стараемся добыть. Прежде старатели так за золотом не гонялись, как мы теперь за зерном. Со света дотемна одни на полях колоски ищут, подбирают, другие, и я с ними, какой раз уже охвостья провеваем. Крутишь-крутишь эту веялку, аж в глазах темнеет и сердце заходится, а что бригадой отобьем — то одна баба в подоле унесет. Вот так и живем. Умирать не собираемся. (Обернувшись.) Маша, скоро там у тебя?
М а ш а (появляется в дверях, в старом, линялом платье, в валенках на босу ногу). Чайник почти готов. Картошка кипеть начинает.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Подбрось еще. Иди.
Маша скрывается.
Помощница подросла.
Б а р м и н. Одна?
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Сынок есть. Помладше. В ремесленное отдала. Там хоть немного, да каждый день хлеб дают. Пусть. Казна вырастит. Специальность даст. Лучше так издали заботиться, тужить, чем его голодные глаза видеть.
Б а р м и н. А муж?
П
р а с к о в ь я М и х а й л о в н а. Где все. Ушел на фронт, оттуда только бумажка вернулась. (Пауза.) Кабы знать, где его могила. Пешком бы туда сходила. Простилась бы. (После паузы.) А то в родительский день дождешься, когда все уже с погоста разойдутся, да над каким-нибудь чужим холмиком, будто над своим, поплачешь. (Пауза. Прислушивается.) Машина, однако, вернулась. (Уходит.)Входит Щ е р б и н а. Он хромает. Вместо ноги — протез. В телогрейке, фуражке с черным околышем. Видимо, бывший танкист. Следом входит Д о р о х о в.
Д о р о х о в (виноватым тоном). Заблудились мы, Георгий Петрович.
Щ е р б и н а. Маленько не в ту сторону подались. Вам бы на Ключевую свернуть, а вы прямиком ударились. Щербина, председатель колхоза.
Б а р м и н. Очень приятно. Извините за беспокойство. Замешкались мы с Родионом Васильевичем. Хотели уток пострелять на озере. Убить ничего не убили, а вот заблудиться сумели. Остальные не стали нас дожидаться, уехали на станцию. Надо было бы позвонить, чтобы товарищи не беспокоились.
Щ е р б и н а. У нас нет телефона, только в сельсовете. А это еще десяточка два километров ехать. Если надо, могу дать провожатого.
Д о р о х о в. Съездить?
Б а р м и н. Нагоняя дадут?
Д о р о х о в. Как водится, как положено.
Б а р м и н. Тепло здесь. Тихо. Давайте заночуем. Грех на себя возьму. Остались.
Д о р о х о в. Пойду спущу воду из радиатора. (Уходит.)
Щ е р б и н а. Переночуйте. Другого лучшего в смысле квартиры нет.
Б а р м и н. Лучшего и не надо. Закуривайте.
Щ е р б и н а. Спасибо. Слыхал я, да и сам видел, какой уже месяц разные люди по округе разъезжают. Что-то высматривают, выбирают. Возможно, строить чего-то задумывают. Земля-то кормить перестает.
Б а р м и н. Много мужиков в колхозе?
Щ е р б и н а. Какие тут мужики! Главная опора — женщины. А мужики… Лучшие — вроде меня. Калека на калеке, калекой погоняет. Мало работников. Да и те почему-то слабость проявляют в смысле этого — невоздержанности.
Б а р м и н. Пьют?
Щ е р б и н а (подумав). Пьют.
Б а р м и н (помолчав). Запьешь.
Щ е р б и н а. Одна надежда — детишки подрастут, тогда, может быть, справимся. Но опять войной начинает попахивать.
Б а р м и н. Не будет войны. Не будет.
Щ е р б и н а. А случись — совсем амба. Шутка ли, американцы одной бомбой целый город могут выжечь. Но не верится, что мы им поддадимся. Должно и у нас что-то найтись.
Б а р м и н. Бог не выдаст, свинья не съест.
Входит Д о р о х о в, вносит вещи — плащи, полушубки, ружья, рюкзаки, чемоданчик.
Д о р о х о в. Прояснивать начинает. К утру подморозит.
Щ е р б и н а. Отдыхайте. Мне тоже пора.
Б а р м и н (провожая его до двери). Спокойной ночи. Извините за беспокойство.
Щ е р б и н а. Пустяки. Служба такая. (Уходит.)
Б а р м и н. Что у нас есть? Выкладывайте на стол.
П р а с к о в ь я М и х а й л о в н а (приносит миску с картошкой). Пожалуйста, горяченькая.