Чтение онлайн

Ц в е т к о в. Попробую.

В е р н о в а. Вот именно.

Ц в е т к о в. Ничего ужасного… А что мне остается говорить? (Тягостное молчание.) Вы знаете, Антонина Иустиновна, мы с Алешей Черданцевым подозревали, что здесь даже стены нас не любят. Они загрязненные, зараженные и вредят опытам. Стены оказались не виноваты. Остаются люди… Люди…

В е р н о в а. Хотите сказать, что перестаете верить даже Георгию Петровичу? Своему учителю?

Ц в е т к о в. Если исследования прекращают, значит, Георгий Петрович тоже отступил. Энтузиазм штука не постоянная. Где же искать поддержку? У кого?

В е р н о в а. Прежде всего в самих себе. В себе.

Ц в е т к о в. Вы удивительно милая. Конечно, в себе. А мы бродим, как в потемках. Я сам

себе не верю. Получаю результаты и не верю. Я иногда перестаю понимать, есть я или нет. Вся физика летит в тартарары. Все прежние представления о веществе, энергии… Мы подходим к какой-то границе. Что за ней, что впереди — не знаю. Убейте — не знаю. Здесь так нужна поддержка, слов нет, а вы… Бьете и утешаете.

В е р н о в а. Вы устали?

Ц в е т к о в. Нет. Нисколько. Правда, я иногда пытаюсь, но не могу вспомнить, как чувствует себя человек после хорошего сна. Кажется, я давно не высыпался.

В е р н о в а. Что интересного в Москве?

Ц в е т к о в (удивленно). В Москве?

В е р н о в а. Вы же туда ездили.

Ц в е т к о в (вспоминая). Да… Но я Москвы не видел. Нет, не видел. Мы были там (показывает на пол), внизу. Под Москвой. В метро.

В е р н о в а. Трудно вам будет жить.

Ц в е т к о в. Наоборот. Мне надо очень мало. Лишь бы мне чуть-чуть помогали ставить опыты. Чтобы не было неприятных шорохов за спиной. Зачем они? Кому от них польза?

В е р н о в а (прислушалась). Вернулся. И уже кто-то его перехватил. Надо выручать. Извините. (Уходит.)

И тут же в дверях появляется Б а р м и н, сияющий, как новенький рубль.

Б а р м и н (в дверях, кому-то). Да-да, конечно. Действуйте, действуйте, опустив забрало. Желаю успеха. (Прикрыл за собой дверь.) Ну-с, так чем мы порадуем хотя бы сами себя? А? Здравствуйте, Юрий Семенович.

Ц в е т к о в. Здравствуйте, Георгий Петрович.

Б а р м и н. Не нравится мне ваш вид. Убей меня бог, не нравится.

Ц в е т к о в. Говорят, какая-то комиссия…

Б а р м и н. Святая простота. Не какая-то, а из самых наивысших сфер. Но это после. Комиссия от нас не уйдет, а мы от комиссии не убежим. Черт одной веревочкой связал. (За столом, перебирая бумаги.) Посмотрел я ваши материалы, полученные в глубинах метро. Та же самая грязь, что вы неоднократно получали здесь. Надеюсь, вы на меня не сердитесь?

Ц в е т к о в. Что вы, Георгий Петрович…

Б а р м и н. Считайте, что я ваш противник. Вы мне давали эти снимки и пытались доказать, что вами открыто спонтанное деление ядер урана. А я вам говорил — возможно. Где гарантия, что на пластинки не действуют нейтроны, которыми нашпигованы за многие годы стены лаборатории? Вы вынуждены были согласиться, хотя что-то и пищали в свою защиту. Где гарантия, что на пластинки не попадали частицы из космоса? Грязь, грязь. Что-то малопонятное. Неясное. Следы каких-то частиц. Их мгновенная судьба. Автографы природы. Мы вынуждаем ее рассказывать о своих тайнах. Она говорит, кричит, возмущается, что мы ее тревожим, нарушаем ее гармонию, не научившись по невежеству читать ее новые письмена, слушать ее богатырские симфонии. А вот когда вы потратили время, ну, конечно, и какую-то толику денег на ночные бдения в метро, куда космические частицы, смею думать, пробиваются не очень густо, где стены, в нашем понятии, девственно чистые, — тогда я вам говорю, Юрий Семенович, это уже грязь иного порядка. Иного. Это прелюд. К грядущему торжеству или к неотвратимой обреченности. (Пауза.) Спонтанное деление открыто и доказано. Да сядьте вы! Вот так. А то на выходца с того света походите. Отлично поставлен, отлично проведен опыт. Как говорил один чеховский герой — достойно кисти Айвазовского. Поздравляю.

Ц в е т к о в. Спасибо.

Б а р м и н. Теперь давайте

думать, что делать дальше. Хороший денек, счастливый. С утра удалось подраться. «Будьте милостивы, братцы, дайте чуточку подраться». Так вот, о комиссиях и о всем прочем. Я, вы и все присные исследователи ядерной энергии — незаконнорожденные дети. В нашем институте, как и в любой добропорядочной семье, дети должны рождаться в результате узаконенного респектабельного брака, а не как плоды легкомысленной любви. Наше счастье, что глава института, патриарх Авраамий, достаточно стар и мудр. После нескольких раундов его приказ строг и краток. Мы с сегодняшнего дня превращаемся в поручиков Киже. Мы есть, и нас нет.

Ц в е т к о в. Ничего не понимаю. Почему же так легко разрешили провести опыт в Москве?

Б а р м и н. Будем считать, что легко.

Ц в е т к о в. Правда, милиционеры не спускали глаз, следили за каждым движением.

Б а р м и н. Еще бы! Вдруг устроите диверсию. Юрий Семенович, я вас попрошу на будущее — воспринимайте затруднения в работе на уровне настырных милиционеров. О том, что делается выше, не думайте. Это я беру на себя. Хорошо?

Ц в е т к о в. Если вы просите — пожалуйста.

Б а р м и н. Что мне было сказано сегодня, когда я дерзнул представить план наших работ по исследованию ядра во всех аспектах? Ядерная физика пока еще нам не по карману. Ведь результатов скоро ожидать нельзя.

Ц в е т к о в. Можно.

Б а р м и н. Юрий Семенович, будем реалистами.

Ц в е т к о в. Позвольте, а кто я?

Б а р м и н. Реалист. С неповрежденной головой. Мало били. (Пауза.) Впереди, возможно, война. Все деньги на счету. Я каждый день озабочен одним: дадут или не дадут достроить циклотрон? Что мы без него? Я люблю теоретиков, сникаю перед ними и проклинаю свою наклонность вталкивать, втискивать теорию в жизнь, в практику. А это в науке самое трудное. (Пауза.) Пока вы были в Москве, Игорь Евгеньевич Тамм, зайдя мимоходом ко мне, разговорился о том о сем и так, между прочим, в тоне легкой непринужденной беседы доказал, что если произвести взрыв еще неизвестно какого атомного устройства — выделится столь огромное количество энергии, что в радиусе ста километров исчезнет все живое. Великолепно! Выслушав эти откровения, горячий Харитоныч засел за расчеты, и вот, пожалуйста, — выкладки. Да, теоретики Перрен и Тамм правы. Надо иметь всего-навсего семь, понимаете, семь тонн урана — и опыт можно произвести. Фантастика! А у нас с вами нет и семидесяти граммов. С пробирочками работаем. При нашей бедности на большее рассчитывать нельзя. Будем работать. Под запретом, на положении поручиков Киже, а исследования не оставим.

Ц в е т к о в. Слава богу. Вот это мне прежде всего и надо было.

Б а р м и н. Это почему же?

Ц в е т к о в. Потому что, едва переступив порог института, я прежде всего услышал…

Б а р м и н. Что отступаем, сдаем позиции? Да?

Ц в е т к о в. Да.

Б а р м и н. Обидно. То-то вы и держались несколько необычно. Виноват, не понял.

Ц в е т к о в. Георгий Петрович…

Б а р м и н. Оставьте извиняющийся тон. Вы не меня обидели. Себя.

Ц в е т к о в. Я сомневался, но надеялся…

Б а р м и н. Хотите дальше со мной работать — ногами растопчите в себе малодушие и навсегда вышвырните эту дрянь. Отдайте ясный себе отчет — на что мы замахиваемся. И поймите, что во всем мире есть еще только с десяток людей, которые понимают, что и для чего мы делаем. С десяток людей. Еще пройдут годы и годы, пока до сознания всех дойдет, что запасы топлива на земле в конце концов иссякнут. Но мы, ученые, уже сейчас должны думать о новых источниках энергии и не ожидать, что наша тревога, наша назойливость встретит восторженное одобрение. С чего? Откуда? Кому охота думать о своей гибели? Кому могут понравиться наши пророчества о наступлении мрачной ночи? Рассудит только история. Возможно, уже после нас. Ну и что? Никакой трагедии в этом не вижу. (Пауза.) Зато смею утверждать, Юрий Семенович, что ваше имя, благодаря этой работе, из истории не исчезнет. А вы выдумали ныть. Отвратительно. Учил, учил…