Бурда-Моден
Шрифт:
– Потом я сбежала. Так получилось. Около Керчи на якорь встали. Берег близко, они подсели и вырубились. Я плаваю хорошо...
Все посмотрели на меня.
– Ага, - я кивнул. Будто это могло помочь.
– Из Керчи я пешком шла. В Симферополь, потом сюда.
– Зачем?
– спросил Гулько.
– У меня тетя здесь.
Я опять наклонил голову. Полез в карман, достал тюбик и, положив на стол, начал разглаживать. Надо аккуратней пасту выдавливать, в углах много остается. Когда кончится, разрежу и выскоблю изнутри.
– А ты долго это... на катере?
– выпытывал тем временем Пшибурджевский.
– Полгода...
– лениво
– Ух ты, девонька!
– восхитился Пшибурджевский.
– Да тебя поди много чему научили! Там ребята крутые!
Он прищелкнул пальцами.
– Не для тебя, - все тем же тоном ответила Ирка. Костик у рации хихикнул. Пшибурджевский налился кровью.
– Помолчи, - упредил его Гулько.
– А в Симферополе что забыла?
– А куда мне? В море топиться?
– На вокзале не была?
– участливо спросил Петрович.
– Иногда, говорят, поезда с Киева ходят. А там и до Москвы недалеко.
Симферопольский вокзал разбомбили еще в прошлом году, во время одного из налетов то ли керченцев, то ли великороссов. А что до поездов... Но Ирка не попалась.
– Нет там никакого вокзала! Проверяете? Что еще рассказать?! Почем картошка на рынке? На что я свой купальник выменяла?
– Про купальники не сейчас, после, - спокойно ответил Гулько.
– Лучше объясни где твоя тетя и как ее зовут.
– Тетя мою зовут Надеждой Афанасьевной. Улица Ленина, дом пять. Я не знаю куда она делась.
– Улица Ленина!
– заржал Пшибурджевский.
– Ух ты, девонька, даешь!
– Есть такая улица, - сказал я.
– Была... Вдоль берега идет.
Ничего ей не могло помочь. Помянув Керчь, она подписала себе смертный приговор. Керчь - база Союза Освобождения Юга России, столица временного переходного правления национального единства. Теперь любое правительство временное и переходное... Впрочем, промолчи про Керчь - разница небольшая.
– Значит с тетей вы мне не поможете, - она встала.
– Ладно, я пошла.
– Шустрая, девонька, - Пшибурджевский ел Ирку глазами.
– Нет, ребятки, здесь дело не чисто! Я чую, я вам точно говорю! Мы ее подержим. Подержим, капитан, да? Допросить еще потребуется. Я могу...
– Уймись, - обрезал Гулько.
– После скажешь. Так что?
Он смотрел на меня и только на меня. Он наслаждался ситуацией. Он любил меня сейчас. Как не ответь - я проиграл. Разница лишь в том выведут ее одну или вместе со мной. Пособничество агентуре... Получить девять граммов, даже в компании с любимой женщиной - слишком дорогой подарок. Не дождется.
– Все ясно, - твердо ответил я. Меньше всего мне хотелось, чтобы Ирка что-нибудь поняла.
Она и не поняла. В отличии от остальных.
– Я согласен с тобой, - Гулько довольно кивнул.
– Не-е-ет, вы как хотите, а я против! Это что же такое, девоньки?! Стоит раз в жизни увидеть приличного агента... Не дураков полоумных, а...
– Да успеешь ты, не бухти...
– А все-таки, каким образом вы попали в расположение части?
– не успокаивался Шуров.
– Какой части? Я шла спокойно, а тут какие-то шизики...
Картинка проявилась мгновенно. Как она шла, и как Гаврик, раздеваясь на ходу, догнал ее с автоматом - "Давай, ложись, быстро", и как пусто смотрел, не видя, Сафарбий... Но тут появился Гулько. Маньяк-мокрушник, вышедший на охоту. Имел ли он на нее свои виды или зачем-то понадобился ему "агент"... Он привел ее на хоздвор, поднял тревогу,
а дальше все пошло по накатанному. Допрос, подвал, Петрович. Колея, не свернешь.– Ну все, все...
– торопливо сказал я.
– Пошли, - Гулько взял Ирку за локоть.
И тут она не выдержала.
– Это что за дела такие? Никуда я не пойду!
Голос не изменился, только пальцы, вцепившиеся в стол, побелели. Дурочка, решила, что ее уже выводят! Кому же охота на ночь, по дождю...
– Стас, ты что, совсем уже... того?
– Ничего-ничего, нормально, обойдется. Завтра зайду.
– Не стоило так говорить, они только и ждали, поймать мечтали... Не успеют!
– Правда?
– Ирка смотрела на меня огромными глазами и вновь казалась маленькой испуганной девочкой. Или играла девочку, кто разберет.
– Конечно, правда, - я не врал, зайти собирался.
– Ты это... Семену скажи, - посоветовал Петрович.
– Пусть посторожит. Скажешь, я приказал.
Гулько кивнул и они вышли. Мыслей не было. Ничьих. Пустота звенела в комнате. Петрович возился с кисетом. Шуров, придвинув коптилку, делал пометки в своей важной стратегической карте. Пшибурджевский, поворочавшись на стуле, потряс над ухом пустой фляжкой и невнятно пробормотал:
– Классная баба! Козлы вы!
Может быть, может быть... Терпеть больше было невозможно - я осторожно открутил крышку тюбика. Запахло мятой, слюна заполнила рот. Блестящий кафель, много света, яркого электрического света в полный накал, белоснежная раковина, пушистое полотенце, не пахнущее портянкой, вода чистая, сладкая - экономить не приходится. А на кухне закипает чайник... Я осторожно сжал тюбик. Белоснежный цилиндрик с прозрачными полосками - алой и бирюзовой, словно висящими в воздухе. Как желе... Мать-покойница такое делала, слоистое.
Смотреть можно было бесконечно, но я не удержался - кончиком языка слизнул яркую душистую каплю, а когда она растворилась на языке, с восторгом ощутил острый холодок...
– Когда?
– Петрович растянув самопалку, щурился на меня.
– Эй, капитан, хорош балду сосать! Слышь, чего говорю?
Гад! Все испортил! И так мало осталось, а он...
– Отвяжись!
– рявкнул я.
– Выводи, когда хочешь! Что тебе от меня надо?!
– Значит вечером...
– заключил Петрович.
– А не жаль?
– А ты как думаешь? Кайф мне обломал!..
– Да он тебя про девку, - хмыкнул Пшибурджевский.
Девку? Какую девку? Ах это... Я пожал плечами.
– Там мэр ждет...
– начал было Потапов.
– Подождет, - отрезал я. Сволочи, такой кайф обломали!
Я пек ежевичный торт. Чистая кухня, свежие продукты - готовить одно удовольствие. Засунул в духовку коржи и стал растирать ежевику. Сладкая багровая масса похрустывала под ложкой. Тоскливый цвет. Свернувшаяся кровь, солнце за тучами - закат, который видишь в последний раз. Открылась дверь и кто-то со смазанным, неразличимым лицом сказал: "Выходи..." Я вышел и ежевичный свет ударил в глаза. Человек толкнул меня в спину и мы двинулись вверх по тропинке. Шли долго. Поселок лежал на ладони, как на карте-трехверстке. Сгоревшие дома, сетка дорог и тропинок, окопы старые и новые, начатые нами, но брошенные за ненадобностью, две пулеметные точки... На "верхотуре" стояла машина Пшибурджевского - маскировочная сеть натянута, пост выставлен, сидят, хлещут самогонку... Мы шли, а в голове, в такт шагам, метрономом, стучало: "Пора начинать, пора, пора, пора..."